Задание 7 ЕГЭ по литературе

* * *

Вот комната эта – храни её Бог –

мой дом, мою крепость и волю.

Четыре стены, потолок и порог,

и тень моя с хлебом и солью.

И в комнате этой ночною порой

я к жизни иной прикасаюсь.

Но в комнате этой, отнюдь не герой,

я плачу, молюсь и спасаюсь.

В ней всё соразмерно желаньям моим –

то облик берлоги, то храма, –

в ней жизнь моя тает, густая, как дым,

короткая, как телеграмма.

Пока вы возносите небу хвалу,

пока ускоряете время,

меня приглашает фортуна к столу

нести своё сладкое бремя.

Покуда по свету разносит молва,

что будто я зло низвергаю,

я просто слагаю слова и слова,

и чувства свои излагаю.

Судьба и перо, по бумаге шурша,

стараются, лезут из кожи.

Растрачены силы, сгорает душа,

а там, за окошком, всё то же.

(Б.Ш. Окуджава, 1989)

САМАЯ ВОЕННАЯ ПТИЦА

Горожане,

только воробьёв

знавшие

из всей орнитологии,

слышали внезапно соловьёв

трели,

то крутые, то отлогие.

Потому ${\displaystyle –}$ война была.

Дрожанье

песни,

пере-пере-перелив

слышали внезапно горожане,

полземли под щели перерыв.

И военной птицей стал не сокол

и не чёрный ворон,

не орёл ${\displaystyle –}$

соловей,

который трели цокал

и колена вёл.

Вёл,

и слушали его живые,

и к погибшим

залетал во сны.

Заглушив оркестры духовые,

стал он

главной музыкой

войны.

(Б.А. Слуцкий, 1978)

САМАЯ ВОЕННАЯ ПТИЦА

Горожане,

только воробьёв

знавшие

из всей орнитологии,

слышали внезапно соловьёв

трели,

то крутые, то отлогие.

Потому ${\displaystyle –}$ война была.

Дрожанье

песни,

пере-пере-перелив

слышали внезапно горожане,

полземли под щели перерыв.

И военной птицей стал не сокол

и не чёрный ворон,

не орёл ${\displaystyle –}$

соловей,

который трели цокал

и колена вёл.

Вёл,

и слушали его живые,

и к погибшим

залетал во сны.

Заглушив оркестры духовые,

стал он

главной музыкой

войны.

(Б.А. Слуцкий, 1978)

САМАЯ ВОЕННАЯ ПТИЦА

Горожане,

только воробьёв

знавшие

из всей орнитологии,

слышали внезапно соловьёв

трели,

то крутые, то отлогие.

Потому ${\displaystyle –}$ война была.

Дрожанье

песни,

пере-пере-перелив

слышали внезапно горожане,

полземли под щели перерыв.

И военной птицей стал не сокол

и не чёрный ворон,

не орёл ${\displaystyle –}$

соловей,

который трели цокал

и колена вёл.

Вёл,

и слушали его живые,

и к погибшим

залетал во сны.

Заглушив оркестры духовые,

стал он

главной музыкой

войны.

(Б.А. Слуцкий, 1978)

САМАЯ ВОЕННАЯ ПТИЦА

Горожане,

только воробьёв

знавшие

из всей орнитологии,

слышали внезапно соловьёв

трели,

то крутые, то отлогие.

Потому ${\displaystyle –}$ война была.

Дрожанье

песни,

пере-пере-перелив

слышали внезапно горожане,

полземли под щели перерыв.

И военной птицей стал не сокол

и не чёрный ворон,

не орёл ${\displaystyle –}$

соловей,

который трели цокал

и колена вёл.

Вёл,

и слушали его живые,

и к погибшим

залетал во сны.

Заглушив оркестры духовые,

стал он

главной музыкой

войны.

(Б.А. Слуцкий, 1978)

* * *

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Как под твоей мне радостно листвою!

И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое…

Как будто ветер гнал меня по ней,

По всей земле $–$ по сёлам и столицам!

Я сильный был, но ветер был сильней,

И я нигде не мог остановиться.

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Сильнее бурь, сильнее всякой воли

Любовь к твоим овинам у жнивья,

Любовь к тебе, изба в лазурном поле.

За все хоромы я не отдаю

Свой низкий дом с крапивой под оконцем.

Как миротворно в горницу мою

По вечерам закатывалось солнце!

Как весь простор, небесный и земной,

Дышал в оконце счастьем и покоем,

И достославной веял стариной,

И ликовал под ливнями и зноем!..

(Н.М. Рубцов)

* * *

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Как под твоей мне радостно листвою!

И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое…

Как будто ветер гнал меня по ней,

По всей земле $–$ по сёлам и столицам!

Я сильный был, но ветер был сильней,

И я нигде не мог остановиться.

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Сильнее бурь, сильнее всякой воли

Любовь к твоим овинам у жнивья,

Любовь к тебе, изба в лазурном поле.

За все хоромы я не отдаю

Свой низкий дом с крапивой под оконцем.

Как миротворно в горницу мою

По вечерам закатывалось солнце!

Как весь простор, небесный и земной,

Дышал в оконце счастьем и покоем,

И достославной веял стариной,

И ликовал под ливнями и зноем!..

(Н.М. Рубцов)

* * *

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Как под твоей мне радостно листвою!

И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое…

Как будто ветер гнал меня по ней,

По всей земле $–$ по сёлам и столицам!

Я сильный был, но ветер был сильней,

И я нигде не мог остановиться.

Привет, Россия $–$ Родина моя!

Сильнее бурь, сильнее всякой воли

Любовь к твоим овинам у жнивья,

Любовь к тебе, изба в лазурном поле.

За все хоромы я не отдаю

Свой низкий дом с крапивой под оконцем.

Как миротворно в горницу мою

По вечерам закатывалось солнце!

Как весь простор, небесный и земной,

Дышал в оконце счастьем и покоем,

И достославной веял стариной,

И ликовал под ливнями и зноем!..

(Н.М. Рубцов)

ДОЖДЬ

В тумане облачных развалин

Встречая утренний рассвет,

Он был почти нематериален

И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,

Он волновался, он кипел,

И вдруг, весёлый и могучий,

Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава

Молниеносным блеском слёз,

И листья каждого сустава

Зашевелились у берёз.

Натянут тысячами нитей

Меж хмурым небом и землёй,

Ворвался он в поток событий,

Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном

В седые скопища дубрав.

И вся земля могучим лоном

Его пила, затрепетав.

(Н.А. Заболоцкий, 1953)

ДОЖДЬ

В тумане облачных развалин

Встречая утренний рассвет,

Он был почти нематериален

И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,

Он волновался, он кипел,

И вдруг, весёлый и могучий,

Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава

Молниеносным блеском слёз,

И листья каждого сустава

Зашевелились у берёз.

Натянут тысячами нитей

Меж хмурым небом и землёй,

Ворвался он в поток событий,

Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном

В седые скопища дубрав.

И вся земля могучим лоном

Его пила, затрепетав.

(Н.А. Заболоцкий, 1953)

ДОЖДЬ

В тумане облачных развалин

Встречая утренний рассвет,

Он был почти нематериален

И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,

Он волновался, он кипел,

И вдруг, весёлый и могучий,

Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава

Молниеносным блеском слёз,

И листья каждого сустава

Зашевелились у берёз.

Натянут тысячами нитей

Меж хмурым небом и землёй,

Ворвался он в поток событий,

Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном

В седые скопища дубрав.

И вся земля могучим лоном

Его пила, затрепетав.

(Н.А. Заболоцкий, 1953)

ДОЖДЬ

В тумане облачных развалин

Встречая утренний рассвет,

Он был почти нематериален

И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,

Он волновался, он кипел,

И вдруг, весёлый и могучий,

Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава

Молниеносным блеском слёз,

И листья каждого сустава

Зашевелились у берёз.

Натянут тысячами нитей

Меж хмурым небом и землёй,

Ворвался он в поток событий,

Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном

В седые скопища дубрав.

И вся земля могучим лоном

Его пила, затрепетав.

(Н.А. Заболоцкий, 1953)

НАД МОРЕМ

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

Повеял на меня ${\displaystyle –}$ и этот сонный Крым,

И этот кипарис, и этот дом, прижатый

К поверхности горы, слились навеки с ним.

Здесь море ${\displaystyle –}$ дирижёр, а резонатор ${\displaystyle –}$ дали,

Концерт высоких волн здесь ясен наперёд.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,

И эхо средь камней танцует и поёт.

Акустика вверху настроила ловушек,

Приблизила к ушам далёкий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

И, как цветок, расцвёл девичий поцелуй.

Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

Тяжёлый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

(Н.А. Заболоцкий, 1956)

НАД МОРЕМ

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

Повеял на меня ${\displaystyle –}$ и этот сонный Крым,

И этот кипарис, и этот дом, прижатый

К поверхности горы, слились навеки с ним.

Здесь море ${\displaystyle –}$ дирижёр, а резонатор ${\displaystyle –}$ дали,

Концерт высоких волн здесь ясен наперёд.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,

И эхо средь камней танцует и поёт.

Акустика вверху настроила ловушек,

Приблизила к ушам далёкий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

И, как цветок, расцвёл девичий поцелуй.

Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

Тяжёлый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

(Н.А. Заболоцкий, 1956)

НАД МОРЕМ

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

Повеял на меня ${\displaystyle –}$ и этот сонный Крым,

И этот кипарис, и этот дом, прижатый

К поверхности горы, слились навеки с ним.

Здесь море ${\displaystyle –}$ дирижёр, а резонатор ${\displaystyle –}$ дали,

Концерт высоких волн здесь ясен наперёд.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,

И эхо средь камней танцует и поёт.

Акустика вверху настроила ловушек,

Приблизила к ушам далёкий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

И, как цветок, расцвёл девичий поцелуй.

Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

Тяжёлый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

(Н.А. Заболоцкий, 1956)

НАД МОРЕМ

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,

Повеял на меня ${\displaystyle –}$ и этот сонный Крым,

И этот кипарис, и этот дом, прижатый

К поверхности горы, слились навеки с ним.

Здесь море ${\displaystyle –}$ дирижёр, а резонатор ${\displaystyle –}$ дали,

Концерт высоких волн здесь ясен наперёд.

Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,

И эхо средь камней танцует и поёт.

Акустика вверху настроила ловушек,

Приблизила к ушам далёкий ропот струй.

И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,

И, как цветок, расцвёл девичий поцелуй.

Скопление синиц здесь свищет на рассвете,

Тяжёлый виноград прозрачен здесь и ал.

Здесь время не спешит, здесь собирают дети

Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

(Н.А. Заболоцкий, 1956)

Всё больше, больше моей маме лет.

Всё реже поднимается чуть свет

на шорох свежевыпавших газет,

в которых утешений нет и нет.

Всё горше каждый воздуха глоток,

всё скользче пол, опасный, как ледок,

всё тяжелей, нечаянно жесток,

обнявший плечи лёгонький платок.

Когда она по улице бредёт,

снег осторожно, бережно идёт,

и дождь ей боты лижет, как щенок,

и ветер сбить её боится с ног.

В нелёгкие такие времена

всё легче, легче делалась она,

и страшно мне, что может кто-нибудь,

как пёрышко, её с России сдуть.

Как мне испить живой воды тогда

из маминого слабого следа?

Любимая, прошу тебя, – сумей

стать хоть немного матерью моей.

(Е.А. Евтушенко, 1994)

Всё больше, больше моей маме лет.

Всё реже поднимается чуть свет

на шорох свежевыпавших газет,

в которых утешений нет и нет.

Всё горше каждый воздуха глоток,

всё скользче пол, опасный, как ледок,

всё тяжелей, нечаянно жесток,

обнявший плечи лёгонький платок.

Когда она по улице бредёт,

снег осторожно, бережно идёт,

и дождь ей боты лижет, как щенок,

и ветер сбить её боится с ног.

В нелёгкие такие времена

всё легче, легче делалась она,

и страшно мне, что может кто-нибудь,

как пёрышко, её с России сдуть.

Как мне испить живой воды тогда

из маминого слабого следа?

Любимая, прошу тебя, – сумей

стать хоть немного матерью моей.

(Е.А. Евтушенко, 1994)

Всё больше, больше моей маме лет.

Всё реже поднимается чуть свет

на шорох свежевыпавших газет,

в которых утешений нет и нет.

Всё горше каждый воздуха глоток,

всё скользче пол, опасный, как ледок,

всё тяжелей, нечаянно жесток,

обнявший плечи лёгонький платок.

Когда она по улице бредёт,

снег осторожно, бережно идёт,

и дождь ей боты лижет, как щенок,

и ветер сбить её боится с ног.

В нелёгкие такие времена

всё легче, легче делалась она,

и страшно мне, что может кто-нибудь,

как пёрышко, её с России сдуть.

Как мне испить живой воды тогда

из маминого слабого следа?

Любимая, прошу тебя, – сумей

стать хоть немного матерью моей.

(Е.А. Евтушенко, 1994)

Всё больше, больше моей маме лет.

Всё реже поднимается чуть свет

на шорох свежевыпавших газет,

в которых утешений нет и нет.

Всё горше каждый воздуха глоток,

всё скользче пол, опасный, как ледок,

всё тяжелей, нечаянно жесток,

обнявший плечи лёгонький платок.

Когда она по улице бредёт,

снег осторожно, бережно идёт,

и дождь ей боты лижет, как щенок,

и ветер сбить её боится с ног.

В нелёгкие такие времена

всё легче, легче делалась она,

и страшно мне, что может кто-нибудь,

как пёрышко, её с России сдуть.

Как мне испить живой воды тогда

из маминого слабого следа?

Любимая, прошу тебя, – сумей

стать хоть немного матерью моей.

(Е.А. Евтушенко, 1994)