Задание 8 ЕГЭ по литературе

НЕ УСТЫДИСЬ…

Не устыдись, склонив свои колени,
Благодарить в восторге небеса,
Что зришь ещё один расцвет сирени
И слышишь птиц весенних голоса.

Земля цветёт, вчера ещё нагая,
Цветёт душа, её цветам внемля.
Нисходит в сердце радость всеблагая.
Ценней бессмертья – смертная земля!

Один лишь раз живя на этом свете
И ощущая землю только раз,
Забудь о судьбах будущих столетий:
Вся жизнь твоя – в лучах раскрытых глаз!

(Игорь Северянин, 1926)

ПОСЛЕ ГРОЗЫ

Ночью я видел:

Ломались берёзы!

Видел: метались цветы!

Гром, рассылающий гибель и слёзы,

Всех настигал с высоты!

Как это странно

И всё-таки мудро:

Гром роковой перенесть,

Чтоб удивительно

Светлое утро

Встретить, как светлую весть!

Вспыхнул светящийся

Солнечный веер,

Дышат нектаром цветы,

Влагой рассеянной

Озеро веет,

Полное чистой воды!

(Н.М. Рубцов, 1964)

* * *

Здесь лапы у елей дрожат на весу,

Здесь птицы щебечут тревожно –

Живёшь в заколдованном диком лесу,

Откуда уйти невозможно.

Пусть черёмухи сохнут бельём на ветру,

Пусть дождём опадают сирени, –

Всё равно я отсюда тебя заберу

Во дворец, где играют свирели!

Твой мир колдунами на тысячи лет

Укрыт от меня и от света, –

И думаешь ты, что прекраснее нет,

Чем лес заколдованный этот.

Пусть на листьях не будет росы поутру,

Пусть луна с небом пасмурным в ссоре, –

Всё равно я отсюда тебя заберу

В светлый терем с балконом на море!

В какой день недели, в котором часу

Ты выйдешь ко мне осторожно,

Когда я тебя на руках унесу

Туда, где найти невозможно?

Украду, если кража тебе по душе, –

Зря ли я столько сил разбазарил?!

Соглашайся хотя бы на рай в шалаше,

Если терем с дворцом кто-то занял!

(В.С. Высоцкий, 1970)

РОДНОЕ

Сыплет спелые орехи

Мне орешник в кузовок.

Лес рябиновые вехи

Расставляет у дорог.

По оврагам, по обрывам,

Через пальцы ивняка

Льётся тихо и пугливо

Желтолистая река.

На ветвях танцуют белки,

Лес, обветренный, молчит.

Солнце в облачные щелки

Шлёт раскосые лучи.

У опушки дремлют кони,

Подпирая боком ель.

Снится им, что в поле стонет

Безголосая метель.

Школьный дом одноэтажный

Улыбается окном.

Грач по нивам бродит важно,

Словно сельский агроном.

Гусь степенный в луже моет

Свой гусиный красный нос…

Всё моё и всё родное,

Чем я жил и где я рос.

(М.В. Исаковский, 1924)

* * *

Вот комната эта – храни её Бог –

мой дом, мою крепость и волю.

Четыре стены, потолок и порог,

и тень моя с хлебом и солью.

И в комнате этой ночною порой

я к жизни иной прикасаюсь.

Но в комнате этой, отнюдь не герой,

я плачу, молюсь и спасаюсь.

В ней всё соразмерно желаньям моим –

то облик берлоги, то храма, –

в ней жизнь моя тает, густая, как дым,

короткая, как телеграмма.

Пока вы возносите небу хвалу,

пока ускоряете время,

меня приглашает фортуна к столу

нести своё сладкое бремя.

Покуда по свету разносит молва,

что будто я зло низвергаю,

я просто слагаю слова и слова,

и чувства свои излагаю.

Судьба и перо, по бумаге шурша,

стараются, лезут из кожи.

Растрачены силы, сгорает душа,

а там, за окошком, всё то же.

(Б.Ш. Окуджава, 1989)

СУМЕРКИ

Как дым, седая мгла мороза

Застыла в сумраке ночном.

Как привидение, берёза

Стоит, серея за окном.

Таинственно в углах стемнело,

Чуть светит печь, и чья-то тень

Над всем простёрлася несмело, –

Грусть, провожающая день.

Грусть, разлитая на закате

В полупомеркнувшей золе,

И в тонком тёплом аромате

Сгоревших дров, и в полумгле,

И в тишине, – такой угрюмой,

Как будто бледный призрак дня

С какою-то глубокой думой

Глядит сквозь сумрак на меня.

(И.А. Бунин, 1903)

БАБЬЕ ЛЕТО

Есть время природы особого света,

неяркого солнца, нежнейшего зноя.

Оно называется бабье лето

и в прелести спорит с самою весною.

Уже на лицо осторожно садится

летучая, лёгкая паутина…

Как звонко поют запоздалые птицы!

Как пышно и грозно пылают куртины!

Давно отгремели могучие ливни,

всё отдано тихой и тёмною нивой…

Всё чаще от взгляда бываю счастливой,

всё реже и горше бываю ревнивой.

О мудрость щедрейшего бабьего лета,

с отрадой тебя принимаю… И всё же,

любовь моя, где ты, аукнемся, где ты?

А рощи безмолвны, а звёзды всё строже…

Вот видишь $–$ проходит пора звездопада,

и, кажется, время навек разлучаться…

…А я лишь теперь понимаю, как надо

любить, и жалеть, и прощать, и прощаться.

(О.Ф. Берггольц, 1956)

* * *

Турийский голубь с нежными зрачками

к тебе летит посланцем белопёрым,

как дым костра, сгорая на котором

я заклинаю медленное пламя.

Пуховый снег над жаркими крылами,

вскипая, словно пена по озёрам,

жемчужно стынет инистым узором

в саду, где наши губы отпылали.

Погладь рукою пёрышко любое $–$

и снежная мелодия крылато

весь мир запорошит перед тобою.

Так сердце от заката до заката

боится, окольцовано любовью,

не вымолить тебя, моя утрата.

(Ф. Гарсия Лорка, пер. А. Гелескула, 1936)

РОДИНА

Как весною мой север призывен!

О, мятежная свежесть его!

Золотой, распевающий ливень,

а потом – торжество… торжество…

Облака восклицают невнятно.

Вся черёмуха в звонких шмелях.

Тают бледно-лиловые пятна

на берёзовых светлых стволах.

Над шумливой рекою, – тяжёлой

от лазури влекомых небес, –

раскачнулся и замер весёлый,

но ещё неуверенный лес.

В глубине изумрудной есть место,

где мне пальцы трава леденит,

где, как в сумерках храма невеста,

первый ландыш, сияя, стоит…

Неподвижен, задумчиво-дивен

ослепительный, тонкий цветок…

Как весною мой север призывен!

Как весною мой север далёк!

(В.В. Набоков, 1921)

* * *

Да не коснутся тьма и тлен

Июньской розы на окне,

Да будет улица светла,

Да будет мир благословен

И благосклонна жизнь ко мне,

Как столько лет назад была!

Как столько лет назад, когда

Едва открытые глаза

Не понимали, как им быть,

В траву обрушилась вода,

И с нею первая гроза

Ещё училась говорить.

Я в этот день увидел свет,

Трава шумела за окном,

Качаясь в пузырьках стекла,

И стала на пороге лет

С корзинами в руках, и в дом,

Смеясь, цветочница вошла.

Отвесный дождь упал в траву,

И снизу ласточка взвилась,

И этот день был первым днём

Из тех, что чудом наяву

Светились, как шары, дробясь

В росе на лепестке любом.

(А.А. Тарковский, 1933)

СОЛДАТСКАЯ СУДЬБА

Когда солдат походом утомлён,

Под гром любой он может спать глубоко.

Но слышит он сквозь самый крепкий сон

Негромкий крик: «В ружьё!» или: «Тревога!»

И он встаёт, от сна ещё горяч,

Всё чувствуя отчётливо и тонко.

Так мать встаёт, едва услышав плач

Проснувшегося за полночь ребёнка…

Не лёгкая солдатская судьба!

Сухой снежок скрипит под каблуками.

Ещё поёт армейская труба,

Хотя давно услышана полками.

И мне с трубой армейской по пути,

И я готов холодными ночами

На зов её волнующий идти…

Вы слышите меня, однополчане?

Под вьюгой, что метёт над головой,

Под ливнем, над равниною гудящим,

Я не сойду с поста, как часовой,

Поставленный бессонным разводящим.

(К.Я. Ваншенкин, 1953)

РОМАНС

Не предвкушай счастливых дней,

преподнесённых небесами.

Омыты горькими слезами,

они взойдут в душе твоей.

И времечко не то, и свечка оплыла.

Из всяких громких слов рубахи не сошьёшь.

Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила,

ведь я и сам живу, покуда ты живёшь.

Не жди безоблачной любви,

и громогласной и безгрешной:

она ведь не простор безбрежный,

а тайный сговор меж людьми.

Любовь то вознесёт, раскинувши крыла,

то сгубит ни за грош, а что с неё возьмёшь?

Я должен, должен жить, затем чтоб ты жила,

да я и сам живу, покуда ты живёшь.

(Б.Ш. Окуджава, 1995)

* * *

В керосиновой лампе – клочок огня.

Всё моё у меня под рукой.

Ты, Россия моя, наградила меня

Песней, женщиной и рекой.

Нет. Поля и леса не пустой матерьял,

Да и солнышко вдалеке.

Но себя я терял, когда изменял

Песне, женщине и реке.

У собрата денег полон кошель,

Пуст карман моего пиджака.

Но с годами всё так же прекрасна цель –

Песня, женщина и река.

И когда, с последним ударом в грудь,

Сердце станет на вечный покой,

Я хотел бы услышать не что-нибудь –

Песню женскую над рекой.

(В.А. Костров)

* * *

В небе моём, как на синем поле,

Осыпаются грёзы, гаснет звезда.

Все мои грёзы – сны, и не боле,

И не свершаются никогда.

Не каждая ива – плакучая ива,

Не у каждой розы розовый цвет.

Я знаю героев, бегущих трусливо,

И дверь, на которой запоров нет.

Ни страсти, ни пыл ничего не значат.

Всё, что мы говорим, есть ложь.

Сердце отноет. Глаза отплачут.

А с голого разума что возьмёшь?

(Г. Аполлинер, 1900, пер. М. Яснова)

ЖИРАФ

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав...

Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

(Н.С. Гумилёв, 1907)

ВЕЧЕРОМ В ДОРОГЕ

Кричат дрозды; клонясь, дрожат

Головки белой земляники;

Берёзки забегают в ряд,

Смутясь, как девы полудикие.

Чем дальше, глубже колеи;

Вот вышла ель в старинной та́льме*…

Уже прозрачной кисеи́**

Повисла завеса над далями.

Вновь – вечер на лесном пути,

Во всём с иным, далёким, сходен.

Нет, никуда нам не уйти

От непонятно милой родины!

Чу! не прощанье ль крикнул дрозд?

Клонясь, дрожит иван-да-марья.

В просвете – свечи первых звёзд

И красный очерк полушария.

(В.Я. Брюсов, 1914)

__________

* Та́льма – старинная женская накидка без рукавов.

** Кисея́ – тонкая полупрозрачная ткань.

ПЕРВЫЙ ИНЕЙ

Деревья чёрные стояли

На жёлтом дёрне и листве.

Их ветки чёрные торчали

В пустой и голой синеве.

Деревья чёрные качались,

Как только воздух наплывал.

А птицы белые бросались

Вверх, точно в тянущий провал.

Я утром вышел в этот сад.

Он, весь заросший белым мохом,

Просил, чтоб даже лёгким вздохом

Я не нарушил тишь оград

И взлётов серых воробьят.

Ни тропки нет. А я и рад

Тому, что всё, как в белой шали,

Там, где лишь день тому назад

Деревья чёрными стояли.

Забыв про хлынувшую стужу,

Белеет сад, едва дыша,

Как будто явлена наружу

Деревьев чистая душа.

(В.Н. Соколов, 1965)

* * *

Бывают ночи $–$ сны уходят прочь

И сердце непрестанно бьёт тревогу.

Но знаю радостно $–$ любая ночь

Уйдёт, освободив заре дорогу.

Лишь время размотает свой клубок,

Растают мгла и силуэты горя.

Пошлёт Венера мне лучей поток,

По небосводу разольются зори.

Идёт заря, идёт за ночью вслед,

Идёт, как жизнь в победном ореоле.

Я верю, что всего сильнее свет...

И крепко жизнь люблю не оттого ли?!

(М. Джалиль, 1936$–$1939)

* * *

В свеченье славы самобытной

Москва со временем в ладу,

Она печать его не скрытно

Издревле носит на виду.

На ней черты его и вехи,

И в камне – песнь о городах,

Чьи имена в иные веки

У мира были на устах.

В самолюбивом этом стане

Столиц – верна своей судьбе,

Она и то́, и то́ местами,

Сама, однако, по себе.

Сама – своя, сама – большая,

Стоит, растёт и вширь и ввысь,

Порой и недругу внушая

О ней не мелочную мысль.

(А.Т. Твардовский, 1955)

* * *

По-осеннему кычет сова

Над раздольем дорожной рани.

Облетает моя голова,

Куст волос золотистый вянет.

Полевое, степное «ку-гу»,

Здравствуй, мать голубая осина!

Скоро месяц, купаясь в снегу,

Сядет в редкие кудри сына.

Скоро мне без листвы холодеть,

Звоном звёзд насыпая уши.

Без меня будут юноши петь,

Не меня будут старцы слушать.

Новый с поля придёт поэт,

В новом лес огласится свисте.

По-осеннему сыплет ветр,

По-осеннему шепчут листья.

(С.А. Есенин, 1920)