Задание 27 ЕГЭ по русскому языку

(1)В июле мать Дмитриева Ксения Фёдоровна тяжело заболела, и её отвезли в Боткинскую, где она пролежала двенадцать дней с подозрением на самое худшее. (2)В сентябре сделали операцию, худшее подтвердилось, но Ксения Фёдоровна, считавшая, что у неё язвенная болезнь, почувствовала улучшение, стала вскоре ходить, и в октябре её отправили домой, пополневшую и твёрдо уверенную в том, что дело идёт на поправку. (3)Вот именно тогда, когда Ксения Фёдоровна вернулась из больницы, жена Дмитриева затеяла обмен: решила срочно съезжаться со свекровью, жившей одиноко в хорошей, двадцатиметровой комнате на Профсоюзной улице.

(4)Разговоры о том, чтобы соединиться с матерью, Дмитриев начинал
и сам, делал это не раз. (5)Но то было давно, во времена, когда отношения Лены с Ксенией Фёдоровной ещё не отчеканились в формы такой окостеневшей и прочной вражды, что произошло теперь, после четырнадцати лет супружеской жизни Дмитриева. (6)Всегда он наталкивался на твёрдое сопротивление Лены, и с годами идея стала являться всё реже.

(7)Почему две интеллигентные, всеми уважаемые женщины – Ксения Фёдоровна работала старшим библиографом одной крупной академической библиотеки, а Лена занималась переводами английских технических текстов и, как говорили, была отличной переводчицей, даже участвовала
в составлении какого-то специального учебника по переводу, – почему две хорошие женщины, горячо любившие Дмитриева, тоже хорошего человека,
и его дочь Наташку, упорно лелеяли в себе твердевшую с годами взаимную неприязнь?

(8)Мучился, изумлялся, ломал себе голову, но потом привык. (9)Привык оттого, что увидел, что то же – у всех, и все – привыкли.
(10)И успокоился на той истине, что нет в жизни ничего более мудрого
и ценного, чем покой, и его-то нужно беречь изо всех сил. (11)Поэтому, когда Лена вдруг заговорила об обмене с Маркушевичами, Дмитриев испугался. (12)Кто такие Маркушевичи? (13)Откуда она их взяла? (14)Двухкомнатная квартира на Малой Грузинской. (15)Он понял тайную
и простую мысль Лены, от этого понимания испуг проник в его сердце, и он побледнел, сник, не мог поднять глаз на Лену.

(16)Так как он молчал, Лена продолжала: материнская комната на Профсоюзной им понравится наверняка, она их устроит географически, потому что жена Маркушевича работает где-то возле Калужской Заставы,
а вот к их собственной комнате потребуется, наверно, доплата. (17)Иначе не заинтересуешь. (18)Можно, конечно, попробовать обменять их комнату на что-то более стоящее, будет тройной обмен, это не страшно. (19)Надо действовать энергично, каждый день что-то делать. (20)Лучше всего найти маклера. (21)У Люси есть знакомый маклер, старичок, очень милый. (22)Он, правда, никому не даёт своего адреса и телефона, а появляется сам как снег на голову, такой конспиратор, но у Люси он должен во что бы то ни стало появиться: она ему задолжала. (23)Это закон: никогда нельзя давать им деньги вперёд…

(24)Разговаривая с Дмитриевым, Лена стелила постель. (25)Дмитриев никак не мог посмотреть ей в глаза, теперь он хотел этого, но Лена стояла
к нему то боком, то спиной. (26)Когда она повернулась и он посмотрел ей прямо в глаза, близорукие, с расширенными от вечернего чтения зрачками, увидел – решимость. (27)Наверно, готовилась к разговору давно, может,
с первого дня, как узнала о болезни матери. (28)Тогда же её и осенило.
(29)И пока он, подавленный ужасом, носился по врачам, звонил в больницы, устраивал, терзался, – она обдумывала, соображала. (30)И вот нашла каких-то Маркушевичей. (31)Странно, он не испытывал сейчас ни гнева, ни боли. (32)Мелькнуло только – о беспощадности жизни. (33)Лена тут ни при чём, она была частью этой жизни, частью беспощадности. (34)Кроме того, можно ли сердиться на человека, лишённого, к примеру, музыкального слуха? (35)Лену всегда отличала некоторая душевная – нет, не глухота, чересчур сильно, – некоторая душевная неточность, и это свойство ещё обострялось, когда вступало в действие другое, сильнейшее, качество Лены – умение добиваться своего.

(По Ю.В. Трифонову*)

* Юрий Валентинович Трифонов (1925–1981) – советский писатель, мастер «городской» прозы.

(1)С работы в этот раз Нина возвращалась поздно. (2)Дверь почему-то оказалась открытой, в тёмной комнате было холодно, плита не топилась; за столом, положив на клеёнку руки, сидела Евгения Ивановна в ватнике и платке, смотрела на холодную плиту.

– (3)Что это вы в темноте? – спросила Нина.

(4)Евгения Ивановна не взглянула в её сторону.

(5)Нина вышла, разделась, принялась растапливать плиту и всё оглядывалась на Евгению Ивановну – та сидела всё так же неподвижно, изредка роняя:

– Вот беда-то, батюшки…

(6)Нина подошла, тронула за плечо:

– Что с вами, тётя Женя?

(7)Евгения Ивановна мельком посмотрела на Нину и опять уставилась на плиту:

– Вот беда-то…

(8)Нину тревожили не слова, а эта напряжённая поза и глаза, которые никуда не смотрели, хотя были открыты. (9)Нина смотрела на острый, странно изменившийся, вытянутый профиль, и на неё дохнуло липким страхом.

– (10)Сейчас поставлю чай…

(11)Она чистила картошку, мыла её, ставила на плиту и всё думала: где и какая беда? (12)Уж не передавали ли чего по радио? (13)Что-нибудь про Сталинград или Ленинград?..

(14)И тут ей показалось, что Евгения Ивановна улыбнулась, задохнувшийся голос забормотал бессмыслицу. (15)Теперь Нине стало по-настоящему страшно. (16)Она выскользнула тихонько в сени, оттуда – во двор, побежала к Ипполитовне.

– (17)Пойдёмте к нам. (18)Там тётя Женя чего-то… (19)Сидит… (20)Бормочет… (21)Она вроде не в себе. (22)Я боюсь…

(23)Кряхтя и постанывая, Ипполитовна поднялась с постели. (24)Старушка пошла, держась за стенки, перехватываясь руками. (25)Нина поддерживала её.

(26)Евгения Ивановна всё так же сидела лицом к плите и даже не взглянула на них.

– (27)Ты чего это, в одёже? – с порога окликнула Ипполитовна.

(28)А Евгения Ивановна будто и не слышала. (29)Она только заелозила шершавыми ладонями по клеёнке, как будто сметала крошки.

(30)Ипполитовна подошла, тяжело опустилась на стул, взяла её за руки, потянула к себе:

– Ай неможется?..

(31)Евгения Ивановна осмысленно посмотрела на неё, сдвинув брови, как будто силилась и не могла понять обращённые к ней слова. (32)А потом опять страшно оскалилась – то ли улыбнулась, то ли собиралась заплакать, – запёкшимися губами прошептала:

– Помнишь, сон-то страшный я видела? – (33)Она упала головой на стол. – (34)Мужа убили!.. (35)А Колюшка, сын – без вести…

(36)Нина зажала рот рукой. (37)Ипполитовна постепенно оправлялась от испуга, приходила в себя и уже скребла маленькими пухлыми руками по спине Евгении Ивановны.

– (38)Ты погоди… (39)Сразу-то не верь. (40)Ты погоди… (41)Похоронки-то кто пишет? (42)Писари. (43)А они при штабах, там бумаг страсть сколько… (44)Вот и попутали.

(45)А Евгения Ивановна со стоном перекатывалась лбом по столу, волосы рассыпались, липли к мокрым щекам. (46)Вдруг она оторвала голову от стола и замерла, вроде к чему-то прислушиваясь. (47)Пошарила в карманах ватника, вытащила бумагу, всхлипнула, подала Нине.

(48)Нина прочитала. (49)Эта бумага была из военкомата, в ней значилось, что рядовой Завалов Николай Артамонович погиб в декабре 1941 года, а младший сержант Николай Николаевич с ноября 1941 года числится в пропавших без вести.

(50)И опять Евгения Ивановна стала плакать, припав головой к столу.

– (51)Ну, так что? – и тут нашлась Ипполитовна. – (52)Нюрку Милованову с Кирпичной знаешь? (53)Пришёл мужик домой без ноги, а через месяц на него похоронка, сам и получил… (54)Война большая, людей-то сколько, кого и попутают…

(55)Евгения Ивановна притихла, только изредка всхлипывала, смотрела и слушала для последней душевной зацепки, чтобы смирить первое горе.

(56)А Нина думала о Луке из пьесы Горького «На дне», про которого говорили, что он жулик и вредный утешитель… (57)А Нина видела его доброту, ведь он один пожалел умершую Анну. (58)И сейчас думала, что в жизни нельзя без утешителей, иначе сломается душа; страшную правду надо впускать постепенно, придерживая её святой ложью, иначе душа не выдержит… (59)Человеческая душа не металл, она хрупка и ранима…

(60)Евгения Ивановна, словно только что проснувшись, обвела запавшими глазами комнату, и вдруг сжала руками голову, заплакала.

(По М.В. Глушко*)

* Мария Васильевна Глушко – советская и украинская писательница, сценарист.

(1)И вот опять родные места встретили меня сдержанным шёпотом ольшаника. (2)Вдали показались ветхие крыши старой моей деревни, вот
и дом с потрескавшимися углами. (3)По этим углам залезал я когда-то под крышу, неутомимый в своём стремлении к высоте, и смотрел на синие зубчатые леса, прятал в щелях витых кряжей нехитрые мальчишеские богатства.

(4)Из этой сосновой крепости, из этих удивительных ворот уходил я когда-то в большой и грозный мир, наивно поклявшись никогда не возвращаться, но чем дальше и быстрей уходил, тем яростней тянуло меня обратно.

(5)Старый дом наш заколочен. (6)Я ставлю поклажу на крыльцо соседки и ступаю в солнечное поле, размышляя о прошлом. (7)Детство вписалось в мою жизнь далёким нервным маревом, раскрасило будущее яркими мечтательными мазками. (8)В тот день, когда я уходил из дому, так же, как и сегодня, вызванивали полевые кузнечики, так же лениво парил надо мной ястреб и только сердце было молодым и не верящим в обратную дорогу.

(9)И вот опять уводит меня в лесную чащобу узкая тропинка, и снова слушаю я шум летнего леса. (10)Снова торжественно и мудро шумит надо мной старинный хвойный бор, и нет ему до меня никакого дела. (11)И над бором висит в синеве солнце. (12)Оно щедро, стремительно и бесшумно сыплет в лохматую прохладу мхов свои золотые брызги, а над мхами, словно сморённые за пряжей старухи, дремлют смолистые ели. (13)Они глухо шепчут порой, как будто возмущаясь щедростью солнца, а может быть, собственным долголетием. (14)Под елями древний запах папоротника.
(15)Я иду чёрной лошадиной тропой, на лицо липнут невидимые нити паутины, с детским беззащитным писком вьются передо мной комары, хотя кусают они совсем не по-детски. (16)Мой взгляд останавливается на красных, в белых крапинках, шапках мухоморов. (17)Потом вижу, как дятел, опершись на растопыренный хвост, колотит своим неутомимым носом сухую древесину. (18)В лицо мне хлещут ветки крушины, и вот уже я на сухом месте, и нога едет на скользких иглах. (19)Загудел в соснах ветер, и сосны отозвались беззащитным ропотом. (20)Мне кажется, что в их кронах вздыхает огромный богатырь-тугодум, который с наивностью младенца копит свою мощь не себе, а другим. (21)Под это добродушное дыхание, словно из древних веков, нечёткой белопарусной армадой выплывают облачные фрегаты.

(22)Мне кажется, что я слышу, как растёт на полях трава, я ощущаю каждую травинку, с маху сдёргиваю сапоги и босиком выбегаю на рыжий песчаный берег, снова стою над рекой и бросаю лесные шишки в синюю тугую воду, в эту прохладную русалочью постель, и смотрю, как расходятся и умирают водяные круги.

(23)Я сажусь у тёплого стога возле берёз, и мне чудится в их шелесте укор вечных свидетельниц человеческого горя и радости. (24)Веками роднились с нами эти деревья, дарили нашим предкам скрипучие лапти
и жаркую, бездымную лучину, растили пахучие веники, розги, полозья, копили певучесть для пастушьих рожков.

(25)Я выхожу на зелёный откос и гляжу туда, где ещё совсем недавно было так много деревень, а теперь белеют одни берёзы. (26)Нет, в здешних местах пожары не часты, и лет пятьсот уже не было нашествий. (27)Может быть, так оно и надо? (28)Исчезают деревни, а взамен рождаются весёлые шумные города. (29)Я обнимаю родную землю, слышу теплоту родимой травы, и надо мной качаются купальницы с лютиками.

(30)Шумят невдалеке сосны, шелестят берёзы. (31)Тихая моя родина, ты всё так же не даёшь мне стареть и врачуешь душу своей зелёной тишиной.

(По В.И. Белову*)

* Василий Иванович Белов – советский и российский писатель, поэт
и сценарист, один из крупнейших представителей «деревенской прозы».

«(1)Зачем я от времени зависеть буду? (2)Пускай же лучше оно зависит от меня». (3)Мне часто вспоминаются эти гордые слова Базарова. (4)Вот были люди! (5)Как они верили в себя! (6)А я, кажется, настоящим образом в одно только и верю – это именно в неодолимую силу времени. «(7)Зачем я от времени зависеть буду?» (8)Зачем? (9)Оно не отвечает; оно незаметно захватывает тебя и ведёт, куда хочет; хорошо, если твой путь лежит туда же, а если нет? (10)Сознавай тогда, что ты идёшь не по своей воле, протестуй всем своим существом, – оно всё-таки делает по-своему. (11)Я в таком положении и находился. (12)Время тяжёлое, глухое и сумрачное со всех сторон охватывало меня, и я со страхом видел, что оно посягает на самое для меня дорогое, посягает на моё миросозерцание, на всю мою душевную жизнь… (13)Гартман говорит, что «убеждения наши – плод бессознательного, а умом мы к ним лишь подыскиваем более или менее подходящие основания»; я чувствовал, что там где-то, в этом неуловимом бессознательном, шла тайная, предательская, неведомая мне работа и что в один прекрасный день я вдруг окажусь во власти этого бессознательного. (14)Мысль эта наполняла меня ужасом: я слишком ясно видел, что правда, жизнь – всё в моём миросозерцании, что, если я его потеряю, я потеряю всё.

(15)То, что происходило кругом, лишь укрепляло меня в убеждении, что страх мой ненапрасен, что сила времени – сила страшная и не по плечу человеку. (16)Каким чудом могло случиться, что в такой короткий срок всё так изменилось? (17)Самые светлые имена вдруг потускнели, на смену старому поколению явилось новое, и не верилось: неужели эти – всего только младшие братья вчерашних?

(18)В литературе медленно, но непрерывно шло общее заворачивание фронта, и шло вовсе не во имя каких-либо новых начал, – о нет! (19)Дело было очень ясно: это было лишь ренегатство^[1] – ренегатство общее, массовое и, что всего ужаснее, бессознательное. (20)Литература тщательно оплёвывала в прошлом всё светлое и сильное, но оплёвывала наивно, сама того не замечая, воображая, что поддерживает какие-то «заветы»; прежнее чистое знамя в её руках давно уже обратилось в грязную тряпку, а она с гордостью несла эту опозоренную ею святыню и звала к ней читателя; с мёртвым сердцем, без огня и без веры, говорила она что-то, чему никто не верил…

(21)Я с пристальным вниманием следил за всеми этими переменами; обидно становилось за человека, так покорно и бессознательно идущего туда, куда его гонит время. (22)Но при этом я не мог не видеть и всей чудовищной уродливости моего собственного положения: отчаянно стараясь стать выше времени (как будто это возможно!), недоверчиво встречая всякое новое веяние, я обрекал себя на мёртвую неподвижность; мне грозила опасность обратиться в совершенно «обессмысленную щепку» когда-то «победоносного корабля». (23)Я путался всё больше в этом безвыходном противоречии, заглушая в душе горькое презрение к себе.

(24)Я не бичую себя, потому что тогда непременно начнёшь лгать и преувеличивать; но в этом-то нужно сознаться, – что такое настроение мало способствует уважению к себе. (25)Заглянешь в душу, – так там холодно и темно, так гадко-жалок этот бессильный страх перед окружающим! (26)И кажется тебе, что никто никогда не переживал ничего подобного, что ты какой-то странный урод, выброшенный на свет теперешним странным, неопределённым временем… (27)Тяжело жить так. (28)Меня спасала только работа; а работы мне, как земскому врачу, было много, особенно в последний год, – работы тяжёлой и ответственной. (29)Этого мне и нужно было; всем существом отдаться делу, совершенно забывая свои страхи, – вот была моя цель, смысл жизни.

(По В.В. Вересаеву*)

* Викентий Викентьевич Вересаев – русский и советский писатель, переводчик, литературовед.

^[1] Ренегатство – отступничество.

(1)Над письменным столом висит фотография отца: он без шапки, седоватые волосы вьются буйно и молодо над широким лбом, а глаза чуть прищурены, улыбаются насмешливо и проницательно, всё видя, всё понимая… (2)Глаза у отца были тёмно-синие, а на фотографии они совсем чёрные, южные, очень живые.

(3)Старые знакомые часто говорят матери:

− Дима стал очень похож на отца. (4)Вылитый Пётр Андреевич!

(5)Вадиму приятно это слышать: ему хочется быть похожим на отца. (6)А Вера Фадеевна, улыбаясь грустно и сдержанно, отвечает:

− Да, много общего есть…

(7)Отец погиб в начале войны, в декабре сорок первого года. (8)Это была его третья война, хотя профессия у отца была самая мирная − учитель. (9)Последние пятнадцать лет он работал директором школы. (10)И‚ когда отец вместе с другими ополченцами уезжал на фронт − это было в июле,
на Белорусском вокзале, − провожать его пришло много учителей
и школьной молодёжи. (11)Они стояли вокруг отца шумной, тесной толпой, говорили, перебивая друг друга, тёплые прощальные слова, а завуч, седенькая старушка в очках, даже всплакнула, и отцу пришлось утешать её.

(12)Сам он был спокоен, говорил шутливо:

− Я же с немцами третий раз встречаюсь. (13)Третий раз не страшно…

(14)Вадиму непривычно и странно было видеть отца в тяжёлых солдатских сапогах, со скаткой шинели на плече, в пилотке.

(15)Прощаясь с Вадимом, отец сказал:

− Главное − крепко верить, сынок. (16)Это самое главное в жизни. (17)Крепко верить − значит наполовину победить. − (18)И, сильно, по-мужски, сжав руку Вадима, добавил вполголоса: − Мать береги! (19)Ты, брат, глава семьи теперь, опора…

(20)Когда возвращались с вокзала, Вадим первый раз взял маму под руку. (21)Всю дорогу молчал. (22)Он думал о словах отца: «Ты теперь глава семьи, опора». (23)Значит, он уже не мальчик, а глава семьи, отец поручил ему беречь мать. (24)Отец и раньше, уезжая в командировку, говорил Вадиму нарочито громким и строгим голосом: «Смотри − маму береги!» (25)Сегодня он это же сказал тихо и назвал маму необычно сурово − мать… (26)Да, теперь начнётся для Вадима новая жизнь, полная забот и ответственности. (27)И Вадим раздумывал: когда же и с чего именно начинать ему эту новую жизнь?

(28)А на следующей неделе «глава семьи» тайком от семьи пошёл
в военкомат и попросился на фронт. (29)Ему отказали, так как у него ещё
не было паспорта, никто не поверил его словам, что ему уже семнадцать лет. (30)Об этой неудачной попытке он не сказал никому.

(31)Наступил сентябрь. (32)Вадим должен был бы заканчивать в этом году десятый класс. (33)Но занятий всё не было. (34)Он поступил
в молодёжную пожарную команду и два месяца трудился: ночью стоял
на дежурстве, тушил зажигалки, ловил ракетчиков, а днём работал вместе
со всей командой на дровяном складе, на разных вокзалах, чаще всего
на речном − разгружал баржи с боеприпасами. (35)Спать приходилось мало.

(36)Стоя осенней ночью у чердачного окна в каком-нибудь доме
на Полянке или на Коровьем валу, глядя на вспышки зениток в небе
и мгновенно возникающие розовые нити трассирующих пуль, Вадим проникался новым ощущением: он был уже опорой не только семьи, но
и всей своей улицы, всего района, десятков, сотен семей, невидимо спящих или бодрствующих в кромешном мраке затемнённого города. (37)Он отвечал за жизни тысяч людей, за целость их домов. (38)Позже, на фронте, это чувство ответственности ещё больше укрепилось в нём, и уже не улица,
не город, а вся страна, казалось ему, стояла за его спиной, и он был её опорой и отвечал за её судьбу.

(39)Вадим попал на фронт в тот великий год, когда сокрушительные удары отбрасывали врага всё дальше на запад. (40)Вадим участвовал
в разгроме гитлеровцев под Корсунью и в августовском наступлении под Яссами. (41)Стремительный марш на Бухарест и потом через Трансильванские Альпы в Венгрию, битва за Будапешт и кровопролитные бои у озера Балатон, взятие Вены и освобождение Праги − вот путь, который прошёл Вадим со своим танком по Европе.

(42)После победы над Германией танковый полк, в котором служил Вадим, перебросили на Дальний Восток. (43)Началась война с Японией − труднейший марш через безводную, сожжённую солнцем пустыню
и Хинганские горы, бои с самурайскими бандами в Маньчжурии и, наконец, Порт-Артур. (44)На краю материка, в городе русской славы, завершила Советская Армия победоносный путь.

(45)Два военных года закалили Вадима, научили его разбираться
в людях, научили смелости − быть сильнее своего страха. (46)Они показали ему, на что способен он, Вадим Белов. (47)На войне он научился многому из того, что было необходимо не только для войны, но и просто для жизни. (48)На войне он увидел свой народ, узнал его стремления и характер и понял, что это его собственный характер, собственные стремления.

(По Ю.В. Трифонову*)

* Юрий Валентинович Трифонов – русский советский писатель.

(1)Многие русские слова сами по себе излучают поэзию, подобно тому как драгоценные камни излучают таинственный блеск.

(2)Сравнительно легко объяснить происхождение «поэтического излучения» многих наших слов. (3)Очевидно, слово кажется нам поэтическим в том случае, когда оно передаёт понятие, наполненное для нас поэтическим содержанием. (4)Большинство таких поэтических слов связано с нашей природой.

(5)Русский язык открывается до конца в своих поистине волшебных свойствах и богатстве лишь тому, кто кровно любит и знает «до косточки» свой народ и чувствует сокровенную прелесть нашей земли.

(6)Для всего, что существует в природе: воды, воздуха, неба, облаков, солнца, дождей, лесов, болот, рек и озёр, лугов и полей, цветов и трав, – в русском языке есть великое множество хороших слов и названий.

(7)Чтобы убедиться в этом, чтобы изучить ёмкий и меткий словарь, у нас есть, помимо книг таких знатоков природы и народного языка, как Кайгородов, Пришвин, Горький, Алексей Толстой, Аксаков, Лесков, Бунин и многие другие писатели, главный и неиссякаемый источник языка – язык самого народа, язык паромщиков, пастухов, пасечников, охотников, рыбаков, старых рабочих, лесных объездчиков, бакенщиков, кустарей, сельских живописцев, ремесленников и всех тех бывалых людей, у которых что ни слово, то золото.

(8)Особенно ясными для меня стали эти мысли после встречи с одним лесником. (9)Шли мы с этим лесником по мелколесью. (10)В незапамятные времена здесь было большое болото, потом оно высохло, заросло, и сейчас о нём напоминали только глубокий, вековой мох, небольшие окна-колодцы в этом мху да обилие багульника.

(11)Кое-где во мху, как я уже упоминал, попадались маленькие круглые окна-колодцы. (12)Вода в них казалась неподвижной. (13)Но если приглядеться, то можно было увидеть, как из глубины оконца всё время подымается тихая струя и в ней вертятся сухие листики брусники и жёлтые сосновые иглы.

(14)Мы остановились у одного такого оконца и напились воды.

– (15)Родник! – сказал лесник, глядя, как из оконца всплыл и тотчас пошёл на дно неистово барахтавшийся жук. – (16)Должно, Волга тоже начинается из такого оконца?

– (17)Да, должно быть, – согласился я.

– (18)Я большой любитель разбирать слова, – неожиданно сказал лесник и смущённо усмехнулся. – (19)И вот, скажи на милость! (20)Бывает же так, что пристанет к тебе одно слово и не даёт покоя.

(21)Лесник помолчал, поправил на плече охотничье ружьё.

– (22)Вы, говорят, вроде книги пишете?

– (23)Да, пишу.

– (24)Значит, соображение слов у вас должно быть обдуманное. (25)А я вот как ни прикидываю, а редко какому слову найду объяснение. (26)Идёшь по лесу, перебираешь в голове слово за словом, и так их прикинешь и этак: откуда они взялись? (27)Да ничего не получается. (28)Познаний у меня нет. (29)Не обучен. (30)А бывает, найдёшь слову объяснение и радуешься. (31)Чему радоваться? (32)Мне ребят не учить. (33)Я лесной человек, простой обходчик.

– (34)А какое слово к вам привязалось сейчас? – спросил я.

– (35)Да вот этот самый родник. (36)Я это слово давно приметил. (37)Всё его обхаживаю. (38)Надо думать, получилось оно оттого, что тут вода зарождается. (39)Родник родит реку, а река льётся – течёт через всю нашу матушку землю, через всю Родину, кормит народ. (40)Вы глядите, как это складно выходит, – родник, Родина, народ. (41)И все эти слова как бы родня между собой. (42)Как бы родня! – повторил он и засмеялся.

(43)Простые эти слова открыли мне глубочайшие корни нашего языка. (44)Весь многовековый опыт народа, вся поэтическая сторона его характера заключались в этих словах.

(По К.Г. Паустовскому*)

* Константин Георгиевич Паустовский (1892–1968) – известный русский советский писатель, классик отечественной литературы.

(1)Хотя лейтенанта Володина тошнило и голова его была как свинцом налита, хотя он чувствовал страшную слабость, у него подкашивались ноги
и руки были словно чужие, он шёл сейчас к своему взводу, к селу, к позициям, где ещё гремел бой. (2)Шёл, чтобы выполнить солдатский долг.

(3)За пылью, поднятой артиллерийскими снарядами, были едва видны крайние соломкинские избы. (4)Разрывы метались по полю, вспыхивали справа и слева вдоль шоссе, и между разрывами, лавируя, пробивались два «виллиса». (5)Наконец «виллисы» вышли из-под обстрела и неожиданно оказались так близко, что он отчётливо увидел даже лица сидевших за ветровым стеклом.

(6)Он сразу узнал генерал-лейтенанта, члена Военного совета Воронежского фронта, который вчера вместе с командующим осматривал оборонительные сооружения в Соломках. (7)Володин спохватился, хотел было отойти на обочину, но было уже поздно, передний «виллис», скрипнув тормозами, остановился прямо напротив него.

– (8)Ранены? – спросил генерал, не дожидаясь, пока Володин, как положено по уставу, отрапортует, кто он, почему стоит на шоссе, что делал
и что собирается делать.

– (9)Нет, товарищ генерал, – смущённо ответил Володин, заметив, как генерал пристально разглядывает его лицо и одежду, и подумал: «Сейчас влетит!»

(10)Но член Военного совета фронта неожиданно повернулся к сидевшему позади полковнику и сказал:

– Это же тот самый лейтенант...

– (11)От пулемётных гнёзд?

– (12)Ну...

(13)Генерал и сидевший позади него полковник знали многие подробности соломкинского боя, знали и о Володине, как он был послан к пулемётным гнёздам, как попал под танк и как солдат, рискуя жизнью, спас его, своего командира.

– (14)Туда?

– (15)Да, в роту, товарищ генерал!

– (16)Отпустили? (17)Выписали?

– (18)Сам ушёл, – добавил Володин и подумал, что лежать под бомбами куда легче, чем стоять перед генералом.

(19)Хотя он и волновался, он всё же был доволен, что сказал правду. (20)Лейтенант не чувствовал за собой никакой вины ни в том, что с ним случилось на передовой, ни в том, что решился вернуться из санитарной роты в траншею.

(21)Генерал вовсе не собирался отправлять его назад, в санитарную роту, хотя видел, что тот как раз именно в этом нуждается. (22)Бледное, измождённое лицо, впалые щёки, гимнастёрка, выпачканная в саже и копоти, оторванная портупея, весь вид совсем юного, стоявшего по стойке «смирно» командира взвода – всё это вызывало у генерала иные мысли. (23)Он думал
о том, сколько должно быть воли в человеке, если он вот так, испытав страх
и ужас, не только не пал духом, но стал ещё крепче и сильнее.

(24)Генерал ещё раз взглянул в упрямое лицо Володина. (25)Он понял: сейчас не нужно ни одобрительных слов, ни похвал. (26)Генерал просто протянул руку и сказал:

– Желаю удачи, лейтенант! (27)Боевой удачи!

(28)«Виллисы» уже скрылись за поворотом, а Володин ещё в раздумье стоял на шоссе. (29)Было в этой случайной минутной встрече что-то очень важное для него, чего он не мог понять сразу.

(30)То важное, чего он не смог понять тогда, стоя на шоссе, неожиданно откроется ему в одной несложной фразе, которую Володин услышит от члена Военного совета фронта, когда встретит его семь дней спустя в освобождённой Рындинке, на ещё дымящейся от боя окраине: «Мы – русские солдаты!» (31)Может быть, потому, что слово «солдат» в таком сочетании поднималось над всеми воинскими званиями, даже над генеральским, даже над маршальским чином, а слово «русский» связывало
с историей России, с лучшими её страницами: Бородинским сражением, Севастопольской эпопеей. (32)Но, может быть, потому, что Володин сам ощущал всё это и только не мог выразить свои чувства одной фразой, теперь, услышав эту фразу, он вдруг понял, насколько проста, насколько очевидна истина, и с гордостью мысленно повторил её: «Мы – русские солдаты!»

(По А.А. Ананьеву*)

* Анатолий Андреевич Ананьев – советский и российский прозаик.

(1)Софья Ивановна была одной из тех редких немолодых женщин, рождённых для семейной жизни, которым судьба отказала в этом счастии и которые вследствие этого отказа весь тот запас любви, который так долго хранился, рос и креп в их сердце для детей и мужа, решаются вдруг изливать на некоторых избранных. (2)И запас этот у старых девушек такого рода бывает так неистощим, что, несмотря на то что избранных много, ещё остаётся много любви, которую они изливают на всех окружающих, на всех добрых и злых людей, которые только сталкиваются с ними в жизни.

(3)Есть три рода любви: любовь красивая, любовь самоотверженная
и любовь деятельная.

(4)Я говорю про любовь к человеку, которая, смотря по большей или меньшей силе души, сосредоточивается на одном, на некоторых или изливается на многих. (5)Про любовь к матери, к отцу, к брату, к детям,
к товарищу, к подруге, к соотечественнику, про любовь к человеку.

(6)Любовь красивая заключается в любви к красоте самого чувства
и его выражения. (7)Люди, которые любят красивой любовью, очень мало заботятся о взаимности как об обстоятельстве, не имеющем никакого влияния на красоту и приятность чувства. (8)Они часто переменяют предметы своей любви, так как их главная цель состоит только в том, чтоб приятное чувство любви было постоянно возбуждаемо. (9)Для того чтобы поддержать в себе это приятное чувство, они постоянно в самых изящных выражениях говорят о своей любви как самому предмету, так и всем тем, кому даже и нет до этой любви никакого дела.

(10)Для людей, которые так любят, любимый предмет любезен настолько, насколько он возбуждает то приятное чувство, сознанием и выражением которого они наслаждаются.

(11)Второго рода любовь – любовь самоотверженная, она заключается в любви к процессу жертвования собой для любимого предмета, при этом не обращается внимание на то, хуже или лучше от этих жертв любимому предмету. (12)Люди, любящие так, никогда не верят взаимности. (13)Им всё равно, хорошо ли вы ели, хорошо ли спали, весело ли вам, здоровы ли вы, и они ничего не сделают, чтоб доставить вам эти удобства, ежели они в их власти. (14)Но стать под пулю, броситься в воду, в огонь, зачахнуть от любви – на это они всегда готовы, ежели только встретится случай.

(15)Кроме того, люди, склонные к любви самоотверженной, бывают всегда горды своею любовью, взыскательны, ревнивы, недоверчивы и, странно сказать, желают своим предметам опасностей, чтоб избавлять от них, несчастий, чтоб утешать, и даже пороков, чтоб исправлять от них.

(16)Третий род – любовь деятельная, она заключается в стремлении удовлетворять все нужды, все желания, прихоти, даже пороки любимого существа. (17)Люди, которые любят так, любят на всю жизнь. (18)Любовь их редко выражается словами, и если выражается, то не только не самодовольно, красиво, но и стыдливо, неловко, потому что они всегда боятся, что любят недостаточно. (19)Люди эти любят даже пороки любимого существа, потому что пороки эти дают им возможность удовлетворять ещё новые желания. (20)Они ищут взаимности, охотно даже обманывая себя, верят в неё и счастливы, если имеют её; но любят всё так же и не только желают счастия для любимого предмета, но всеми моральными и материальными, большими и мелкими средствами, которые находятся в их власти, постоянно стараются доставить его…

(21)И вот эта-то деятельная любовь к своему племяннику, племяннице, к сестре светилась в глазах, в каждом слове и движении Софьи Ивановны.

(22)Только годы спустя я оценил вполне Софью Ивановну, но и тогда мне пришёл в голову вопрос: почему Дмитрий, старавшийся понимать любовь совершенно иначе, чем обыкновенно молодые люди, и имевший всегда перед глазами милую, любящую Софью Ивановну, вдруг страстно полюбил непонятную Любовь Сергеевну и только допускал, что в его тётке есть тоже хорошие качества.

(По Л.Н. Толстому*)

* Лев Николаевич Толстой – один из величайших русских писателей
и мыслителей.

(1)Традиционный «вечер полевиков» служил вехой, отделявшей один экспедиционный сезон от другого. (2)На вечер приглашались только те, кто провёл лето в тундре.

(3)В длинном коридоре второго этажа поставили встык столы, собранные со всех кабинетов. (4)Во главе стола сидел главный инженер управления Чинков, улыбчивый и добродушный.

– (5)Уважаемые коллеги! – сказал он высоким голосом. – (6)Прежде всего позвольте поблагодарить за честь. (7)Я впервые присутствую на празднике прославленного геологического управления не как гость, а как свой человек. (8)На правах новичка позвольте нарушить традицию. (9)Не будем говорить о минувшем сезоне. (10)Поговорим лучше о будущем. (11)Что такое открытие месторождения золота? (12)Это смесь случайности
и логики. (13)Но всякое истинное месторождение открывается только тогда, когда созрела потребность в нём…

(14)В стену управления что-то глухо стукнуло, раздался как бы расширенный вздох, и тотчас задребезжали, заныли стёкла в торце коридора.

– (15)Что это? – тихо спросила журналистка Сергушова у съёмщика Гурина.

– (16)Южак. (17)Первый за эту зиму…

(18)Каждый журналист, каждый заезжий литератор и вообще любой, побывавший в Посёлке и взявшийся за перо, обязательно писал и будет писать о южаке. (19)Это всё равно что побывать в Техасе и не написать слово «ковбой» или, будучи в Сахаре, не упомянуть верблюда. (20)Южак был чисто поселковым явлением, сходным со знаменитой новороссийской борой. (21)В тёплые дни за склоном хребта скапливался воздух и затем с ураганной силой сваливался в котловину Посёлка. (22)Во время южака всегда бывало тепло и небо было безоблачным, но этот тёплый, даже ласковый ветер сшибал человека с ног, перекатывал его до ближайшего закутка и посыпал сверху снежной пылью, шлаком, песком, небольшими камнями. (23)В южак лучше всего годились специальные ботинки и защитные очки горнолыжника. (24)В южак не работали магазины, были закрыты учреждения, сдвигались крыши, и в крохотную дырку, в которую не пролезет иголка, за ночь набивались кубометры снега.

(25)Лампочки потускнели, стёкла уже дребезжали непрерывно, и за стеной слышались всё учащающиеся вздохи гигантских лёгких, по временам где-то било металлом о металл.

(26)Люди сидели, сгрудившись за одним столом. (27)Лампочка помигала и погасла: или повредило проводку, или электростанция меняла режим работы. (28)Копков, начальник Дальней рекогносцировочной партии, принёс свечки.

(29)Южак ломился в двери управления, набирал силу. (30)Пламя свечей колебалось, тени прыгали по стенам.

(31)Копков сгорбился на стуле. (32)Все молча собрались вокруг него. (33)Рыжеволосый заика Копков со славой чудака, первопроходца дальних маршрутов, с его свитерами из шерсти мамонта, различными историями, которые то ли случались с ним, то ли нет, в сорок лет уже был легендой. (34)Даже работяги с ним каждый год ходили одни и те же, похожие на начальника, смурные, кособокие, молчаливые и всё умевшие тундровики.

– (35)Такое получается дело, – как всегда, неожиданно забубнил Копков. (36)Он обежал всех шалым взглядом пророка и ясновидца, обхватил ладонями кружку, сгорбился. – (37)Лежим мы нынче в палатке. (38)Угля нет, солярка на исходе. (39)Пуржит, палатка ходуном ходит. (40)Лежу, думаю: ну как начальство подкачает с транспортом, куда я буду девать вверенных мне людей? (41)Пешком не выйдешь. (42)Мороз, перевалы, обуви нет. (43)Ищу выход. (44)Но я не о том. (45)Мысли такие: зачем и за что? (46)За что работяги мои постанывают в мешках? (47)Деньгами сие не измерить. (48)Что получается? (49)Живём, потом умираем. (50)Все! (51)И я в том числе. (52)Обидно, конечно. (53)Но зачем, думаю, в мире от древних времён так устроено, что мы сами смерть ближнего и свою ускоряем? (54)Войны, эпидемии, неустройство систем. (55)Значит, в мире зло. (56)Объективное зло в силах и стихиях природы, и субъективное от несовершенства наших мозгов. (57)Значит, общая задача людей и твоя, Копков, в частности – это зло устранять. (58)Общая задача для предков, тебя и твоих потомков. (59)Во время войны ясно: бери секиру или автомат. (60)А в мирное время? (61)Прихожу к выводу, что в мирное время работа есть устранение всеобщего зла. (62)В этом есть высший смысл, не измеряемый деньгами
и должностью. (63)Во имя этого высшего смысла стонут во сне мои работяги и сам я скриплю зубами, потому что по глупости подморозил палец.
(64)В этом есть высший смысл, в этом общее и конкретное предназначение.

(65)Копков ещё раз вскинул глаза, точно с изумлением разглядывал неизвестных ему людей, и так же неожиданно смолк, отвернувшись.

(По О.М. Куваеву*)

* Олег Михайлович Куваев (1934–1975) – советский писатель, геолог, геофизик.

(1)С детства, со школьной скамьи человек привыкает к сочетанию слов «любовь к родине». (2)Осознаёт он эту любовь гораздо позже, а разобраться в сложном чувстве любви к родине, то есть что именно и за что он любит, дано уже в зрелом возрасте.

(3)Чувство это действительно сложное. (4)Тут и родная культура, и родная история, всё прошлое и всё будущее народа, всё, что народ успел совершить на протяжении своей истории и что ему совершить ещё предстоит. (5)На одном из первых мест в сложном чувстве любви к родине находится любовь к родной природе.

(6)Для человека, родившегося в горах, ничего не может быть милее скал и горных потоков, белоснежных вершин и крутых склонов. (7)Казалось бы, что любить в тундре? (8)Однообразная заболоченная земля с бесчисленными стёклышками озёр, поросшая лишайниками, однако ненец-оленевод не променяет свою тундру ни на какие там южные красоты. (9)Одним словом, кому мила степь, кому ‒ горы, кому ‒ морское, пропахшее рыбой побережье, а кому ‒ родная среднерусская природа, тихие красавицы реки с жёлтыми кувшинками и белыми лилиями, доброе, тихое солнышко маленького города... (10)И чтобы жаворонок пел над полем ржи, и чтобы скворечник – на берёзе перед крыльцом.

(11)Было бы бессмысленно перечислять все приметы русской природы. (12)Но из тысяч примет и признаков складывается то общее, что мы зовём нашей родной природой и что мы, любя, быть может, и море, и горы, любим всё же сильнее, чем что-либо иное на всём белом свете.

(13)Всё это так. (14)Но нужно сказать, что это чувство любви к родной природе в нас не стихийно, оно не только возникло само собой, поскольку мы родились и выросли среди природы, но и воспитано в нас литературой, живописью, музыкой, теми великими учителями нашими, которые жили прежде нас, тоже любили родную землю и передали свою любовь нам, потомкам. (15)Разве не помним мы с детства наизусть лучшие строки о природе Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Алексея Толстого, Тютчева, Фета? (16)Разве оставляют нас равнодушными, разве не учат ничему описания природы у Тургенева, Аксакова, Льва Толстого, Пришвина, Леонова, Паустовского?.. (17)А живопись? (18)Шишкин и Левитан, Поленов и Саврасов, Нестеров и Пластов ‒ разве они не учили и не учат нас любить родную природу?

(19)В ряду этих славных учителей занимает достойное место имя замечательного русского писателя Ивана Сергеевича Соколова-Микитова. (20)Иван Сергеевич прожил долгую и богатую жизнь. (21)Он был моряком, путешественником, охотником, этнографом. (22)Но, главное, он был талантливым и ярким писателем. (23)Последние двадцать лет жизни Соколова-Микитова были связаны с Карачаровом на Волге, где у Ивана Сергеевича в ста шагах от воды, на краю леса был простой бревенчатый домик. (24)Широкая гладь воды, перелески и деревеньки на том берегу, обилие цветов, лесных птиц, грибов ‒ всё это ещё больше сближало писателя с родной природой. (25)Из охотника, как это часто бывает с людьми под старость, он превратился во внимательного наблюдателя, и не только потому, что, скажем, ослабло зрение или рука, но и потому, что проснулось в душе бережное, любовное, воистину сыновнее отношение к русской природе. (26)В эти годы Иван Сергеевич пишет лучшие свои страницы о родной русской природе, о деревьях и птицах, о цветах и зверях.

(27)Добрый и мудрый человек учит нас тому, что природа есть наше не только материальное, но и духовное богатство, знание природы и любовь к ней воспитывают чувство патриотизма, чувство человечности, доброты, развивают чувство прекрасного. (28)Поколения русских людей будут учиться этому у Ивана Сергеевича Соколова-Микитова, как они учатся у Тургенева и Аксакова, у Некрасова и Пришвина, у Паустовского и Леонова.

(По В.А. Солоухину*)

* Владимир Алексеевич Солоухин ‒ русский советский писатель и поэт, яркий представитель «деревенской прозы».

(1)Многие ребята спрашивают: откуда вообще появились разные правила поведения? (2)Никто этих правил из головы не выдумывал. (3)Они создавались в народе постепенно и возникали отнюдь не случайно.

(4)Сейчас, например, даже в артелях лесорубов не приходится есть из общего котла, да ещё помнить, чтобы не съесть больше соседа. (5)Так что поговорка «Раньше батьки с ложкой не суйся» нынешним ребятам, пожалуй,
и непонятна. (6)Возникла эта поговорка в давние времена, когда в крестьянских семьях все ели щи из одной миски. (7)Щи обычно бывали «пустые», без мяса, но в праздники в них иной раз были накрошены кусочки говядины. (8)И в этих случаях полагалось сначала всем обедающим хлебать одну жижу и лишь после того, как отец первым зачерпнёт со дна мясо, разрешалось «таскать» кусочки и остальным.

(9)И сейчас существуют правила, каких не знали в старину. (10)Например, скажем, что невежливо стоять у дверей вагона, если
не собираешься выходить на следующей остановке.

(11)Но каких правил поведения ни коснись, в главном они всегда об одном: уважай окружающих, считайся с ними. (12)Ведь строго соблюдая правила поведения, ты будешь хорошим товарищем всем, кто общается
с тобой в семье, в школе, на отдыхе.

(13)Сколько раз ты, наверное, слышал: «Сними шапку, если в комнату вошёл!»

– (14)А зачем её снимать, шапку? – думал ты с досадой. – (15)И откуда взялось такое правило?..

(16)Ты, конечно, очень удивился бы, встретив на улице человека, одетого в костюм из… листового железа: шапка железная, куртка железная, брюки железные, сапоги железные и даже рукавицы железные. (17)Речь идёт
о рыцарских латах, которые теперь можно увидеть только в музее.
(18)Но тысячу лет назад такие доспехи надевали не только готовясь к бою, но и собираясь в любую поездку. (19)Потому что путешествовать в те времена было намного опаснее, чем теперь. (20)По дорогам скитались в поисках добычи бродяги, в лесах укрывались шайки разбойников. (21)Да и при любом споре того и гляди получишь удар копьём или мечом.
(22)Люди постоянно ходили вооружёнными, а уезжая из дому в дальний путь, надевали на себя кольчугу, тяжёлые латы, голову прятали под железный шлем.

(23)Но вот на пути дом, где живёт добрый человек. (24)И переступая порог этого дома, странствующий рыцарь обязательно снимает свой шлем
и несёт его в руке. (25)«Я тебя не опасаюсь, – говорит он этим жестом хозяину, – видишь, моя голова открыта. (26)Я тебе доверяю. (27)Ты хороший человек, не грабитель и не предатель, удар исподтишка не нанесёшь».

(28)Эти времена давно прошли. (29)Но обычай – входя в комнату, снимать шапку – остался. (30)Остался потому, что это хороший обычай. (31)Снимая шапку, ты показываешь хозяевам, что уважаешь дом, в который вошёл, уважаешь живущих в нём людей, веришь в их порядочность, в хорошее отношение к тебе. (32)И это им, конечно, приятно.

(33)С тех же давних времён идёт обычай: здороваясь, снимать перчатку
с правой руки. (34)Сняв рукавицу, человек показывал встречному, что в его ладони не спрятано оружие. (35)Кроме того, в железной рыцарской рукавице
не так-то легко было пожать протянутую руку.

(36)А сейчас ты снимаешь варежку из внимания к товарищу? (37)Ведь ты надел её для того, чтобы предохранить пальцы и ладонь от холода. (38)Зачем же заставлять приятеля её касаться? (39)Лучше дай ему пожать твою тёплую дружескую руку.

(40)Главное, что отличает человека высокой культуры, – уважение
к окружающим, внимание к каждому, кто рядом с тобой, внутреннее благородство в любом, даже самом незначительном поступке.

(По А.А. Дорохову*)

* Алексей Алексеевич Дорохов – русский советский писатель, журналист, критик, автор научно-популярных книг.

(1)Принято считать, что литература человечества началась с древнего шумерского эпоса «Сказание о Гильгамеше». (2)Писалось это сочинение аж в третьем тысячелетии до нашей эры, и, следовательно, изящная словесность будет постарше египетских пирамид.

(3)С тех пор было написано великое множество книг, умных и дурацких, талантливых и не сказать чтобы отмеченных «искрой Божьей», которые (в том-то всё и дело) физически невозможно перечитать. (4)Спрашивается: а чего, собственно, ради скрипели перьями, может быть, миллионы людей, обременённых даром художественного слова, зачем они недосыпали-недоедали и мучились под пытками синтаксисом, если их сочинения обречены на безвестность, если книги, рождённой в ночной тиши, никогда не коснётся человеческая рука?

(5)С другой стороны, интересно: вот уже пять тысяч лет, как человечество не отстаёт от чтения, хотя у него хлопот, что называется, полон рот (тут тебе и бесконечные междоусобицы, и кризис неплатежей), а он всё почитывает на досуге, словно это, казалось бы, зряшное пристрастие злободневно. (6)Вроде бы и практического толка от этого занятия никакого: всё-таки книжку прочитать – это не то, что делянку под картошку вскопать или починить в доме электропроводку, вроде бы и без того жизнь коротка, как заячий хвост, и глаза портить не годится, и основные вопросы бытия давно закрыты, а людей всё тянет к печатному слову, точно в нём заключена какая-то великая благодать…

(7)Что до первого пункта, то ответ на него таков: люди, обременённые даром художественного слова, пишут потому, что есть такая болезнь – писатель и этот страдалец не может не сочинять. (8)Болезнь эта весьма распространённая, особенно у нас, в России, где писатель двести лет стоял наравне с апостолами, а теперь перешёл на положение городского дурачка, бездельника и недотёпы, который не умеет даже электричество починить.

(9)Другое дело, что бывает писатель, имеющий что сказать городу и миру. (10)А бывает писатель, который только и может, что в письменном виде поделиться с публикой своими наблюдениями над вечерней зарёй, характерами современников, а то и расцветкой бабочки махаона. (11)Но при этом ни того ни другого нимало не интересует, прочитают ли их писанину или не прочитают, признает публика искромётный талант творца или не признает, и даже им неважно, выйдет рукопись в свет или навеки упокоится в ящике письменного стола.

(12)По второму пункту: люди вот уже пять тысяч лет читают книги по той причине, что им от Бога вышло такое внушение – раз своего ума мало, если ты бесчувствен, как сапог, то потрудись освоить хотя бы часть корпуса великой литературы, чтобы приобщиться к великому знанию о жизни и о себе. (13)И ведь действительно: с мудрым автором связаться через печатное слово – это совсем не то, что выяснить по сотовому телефону у Саши или у Маши, что они кушали на обед; это совсем не то, что выслушать от матери нагоняй за бестолковость и нерадение.

(14)Исключительно по той причине, что большой писатель представляет собой феномен, что он есть высший подвид человека разумного, наделённого способностью мыслить и чувствовать, как никто, его сочинения непременно следует прочитать. (15)Лев Толстой нас вдохновит своим озарением: «Мне говорят, я несвободен, а я взял и поднял правую руку». (16)Чехов насторожит категорическим императивом: «В человеке всё должно быть прекрасно…» (17)В свою очередь, Достоевский нам сообщит: «Широк, слишком широк русский человек, я бы сузил» и «Красотою спасётся мир».

(18)Следовательно, люди испокон веков тянутся к дельной книге по той причине, что испытывают потребность в общении с самыми светлыми умами, и удовлетворить её не могут ни домашние, ни приятели, ни газеты. (19)Откуда взялась эта потребность, точно сказать нельзя, но можно предположить: таковая заключена в самой природе человека как пожизненного слушателя Высших курсов, как мыслителя и творца. (20)Словом, скорее всего прав поэт Бродский: «Человек – это то, что он читает». (21)По крайней мере, человек – это не так просто, как полагают материалисты, и мыслящие особи должны быть постоянно настороже.

(По В.А. Пьецуху*)

* Вячеслав Алексеевич Пьецух – советский и российский писатель.

(1)Одно из забавных свойств человеческой природы заключается в том, что каждый человек стремится доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими людьми. (2)Иной пищит, а доигрывает.

(3)Вот пример.

(4)Однажды, когда я учился в школе, мы всем классом работали
на одном пустыре, стараясь превратить его в место для культурного отдыха. (5)Как это ни странно, в самом деле превратили.

(6)Так или иначе сейчас, приезжая в родной город, я иногда в жару отдыхаю под нашими, теперь огромными, деревьями. (7)Но дело не в этом. (8)Дело в том, что в тот давний день, когда мы возделывали пустырь, один
из ребят обратил внимание остальных на то, как я держу носилки, на которых мы перетаскивали землю. (9)Военрук, присматривавший за нами, тоже обратил внимание на то, как я держу носилки. (10)Все обратили внимание
на то, как я держу носилки. (11)Надо было найти повод для веселья, и повод был найден. (12)Оказалось, что я держу носилки, как Отъявленный Лентяй.

(13)Теперь всё работало на образ. (14)Если я на контрольной
по математике сидел, никому не мешая, спокойно дожидаясь, пока мой товарищ решит задачу, то все приписывали это моей лени, а не тупости. (15)Естественно, я не пытался в этом кого-нибудь разуверить. (16)Когда же я писал сочинения прямо из головы, не пользуясь учебниками и шпаргалками, это тем более служило доказательством моей неисправимой лени.

(17)Развитие образа привело к тому, что я вынужден был перестать делать домашние уроки. (18)При этом, чтобы сохранить остроту положения, я должен был достаточно хорошо учиться.

(19)По этой причине я каждый день, как только начиналось объяснение материала по гуманитарным предметам, ложился на парту и делал вид, что дремлю. (20)Если учителя возмущались моей позе, я говорил, что заболел,
но не хочу пропускать занятий, чтобы не отстать. (21)Лёжа на парте,
я внимательно слушал голос учителя, не отвлекаясь на обычные шалости,
и старался запомнить всё, что он говорит. (22)После объяснения нового материала, если оставалось время, я вызывался отвечать в счёт будущего урока.

(23)Учитель ставил мне в журнал хорошую оценку, звенел звонок,
и все были довольны. (24)И никто, кроме меня, не знал, что только что зафиксированные знания рушатся из моей головы, как рушится штанга из рук штангиста после того, как прозвучит судейское: «Вес взят!» (25)Более того, будучи лентяем, я вполне прилично учился.

(26)Тогда ко мне решили применить метод массированного воспитания, модный в те годы. (27)Суть его заключалась в том, что все учителя неожиданно наваливались на одного нерадивого ученика
и, пользуясь его растерянностью, доводили его успеваемость до образцово-показательного блеска.

(28)Как правило, опыт удавался. (29)То ли на меня навалились слишком дружно, то ли забыли мой приличный уровень, но, когда стали подводить итоги опыта работы надо мной, выяснилось, что меня довели
до уровня кандидата в медалисты.

(30)Кончилось всё это тем, что я вместо запланированной серебряной медали получил золотую, потому что один из кандидатов на золотую
по дороге сорвался и отстал.

(31)Он был и в самом деле очень сильным учеником, но ему никак не давались сочинения. (32)Вместо него я получил золотую медаль и зонтиком по шее от его мамаши на выпускном вечере. (33)Вернее, не на само́м вечере, а перед вечером в раздевалке.

– (34)Негодяй, притворявшийся лентяем! – сказала она, увидев меня
в раздевалке и одёргивая зонтик.

(По Ф.А. Искандеру*)

* Фазиль Абдулович Искандер – советский и российский прозаик, журналист, поэт, сценарист, общественный деятель.

(1)Прокопия Ивановича привезли в больницу глубокой ночью. (2)Его провожала жена. (3)Ввалившиеся глаза больного взывали к участию.

(4)Сухие с синевой губы еле могли шевелиться.

– (5)Прасковьюшка, умру я, наверное. (6)Чего не так – прости...

(7)Маленькая седовласая женщина с лицом, испещрённым морщинками, коснулась рукой его лица.

– (8)Что ты, Пронюшка, – заплакала женщина.

(9)Потом, когда затих шум лифта, увозящего Прокопия Ивановича в палату, она вытерла глаза и ушла из больницы, тихо закрыв за собой дверь, будто боясь разбудить тех, с кем теперь её муж. (10)Хирург, осмотрев больного, нашёл его состояние безнадёжным.

– (11)Катастрофа в животе. (12)Лёгочно-сердечная недостаточность. (13)Вряд ли старик доживёт до утра, – сказал он сестре. – (14)Поставьте капельницу с глюкозой, сердечными, витаминами. (15)Дайте кислород. (16)До утра больной дожил, и хирург принял решение оперировать Прокопия Ивановича, хотя отчётливо понимал, какому огромному риску подвергал его жизнь. (17)Но другого выхода не было.

(18)Операция шла долго. (19)Хирургу не раз вытирали потный лоб. (20)Больной лежал в забытьи под действием наркоза. (21)В вену его руки медленно, капля за каплей, вливалась живительная жидкость. (22)А Прасковья Андреевна, измученная бессонной ночью и плохими мыслями, уже сидела в вестибюле больницы.

(23)После окончания операции хирург огорчил её:

– Не стану скрывать: положение серьёзное, хотя сделано всё, что в наших силах. (24)Прошу Вас, если можете, помогите нам, поухаживайте за ним, – добавил он.

– (25)Ладно... – только и промолвила Прасковья Андреевна.

(26)В палате Прокопий Иванович лежал неподвижно, с закрытыми глазами, ни на что не реагировал. (27)Лицо его было бледным, дыхание еле заметным.

– (28)Пронюшка, как ты?

– (29)Это ты, Прасковьюшка? – и опять сделался ко всему безучастным.

(30)Несколько дней подряд, с утра и до позднего вечера, была она с ним. (31)Ложечку водички даст, чтобы во рту не сохло, чёлочку причешет, чтобы на глаза не спускалась, умоет, подушку другой, холодной стороной повернёт.

– (32)Вот так... (33)Хорошо-то как будет!

(34)Потом сядет возле него, руку его в свою возьмёт. (35)В одну руку Прокопия Ивановича беспрестанно поступали лекарства, по другой текла любовь Прасковьи Андреевны. (36)Больному становилось лучше. (37)На пятый день хирург осматривал Прокопия Ивановича раньше, чем пришла Прасковья Андреевна. (38)На теле его он увидел старые рубцы и теперь решил спросить:

– Что это у Вас?

– (39)Немец...

– (40)Наверное, награды есть?

– (41)А как же: от воротника до пояса!

– (42)А что-то сегодня жены не видно. (43)Не придёт?

– (44)Придёт... (45)Пусть-ка не придёт! – и стукнул кулаком по краю кровати.

(46)Радость охватила хирурга от этих слов и жеста больного. (47)Он увидел в них знамение выздоровления Прокопия Ивановича: мужчина, только чувствуя силу, может показать другому, какую власть он имеет над своей женой.

(48)Вечером хирург снова зашёл в палату. (49)Прокопий Иванович улыбался. (50)Его рука опять покоилась в руке Прасковьи Андреевны. (51)Старый врач знал о великом целительном свойстве любви: как цветок наливается соком от солнца, так больной человек оживает от любви. (52)Недаром для борьбы за жизнь Прокопия Ивановича он взял себе в союзницы маленькую седовласую женщину. (53)Любовь её он заметил ещё в ту ночь, когда принимал больного, показавшегося ему безнадёжным.

(По Н.И. Батыгиной*)

* Надежда Ивановна Батыгина – хирург, кандидат медицинских наук, писатель.

(1)Мысль о том, трус ли я, – одна из самых острых, укоряющих мыслей моего детства. (2)Именно она впервые поставила меня лицом к лицу с самим собою. (3)Этот взгляд со стороны, иногда оправдывающий, но чаще осуждающий, неизменно помогал мне перед лицом решений, грозивших бедой – бедой, от которой нетрудно было ускользнуть, принимая эти казавшиеся почти естественными решения.

(4)Мы играли во дворе, прыгая через планку, поднимая её всё выше. (5)Потом стали прыгать с мусорного ящика – и прыгнули все, кроме меня, даже восьмилетний Боря. (6)Саша сказал, что я трус, и, возможно, это было действительно так.

(7)Я боялся гусей, ещё больше я боялся петухов, в особенности после того, как один из них сел мне на голову и чуть не клюнул, как царя Додона. (8)Правда, недавно я переплыл речку, но храбро ли я её переплыл? (9)Нет. (10)Так боялся утонуть, что потом целый день еле ворочал языком. (11)Значит, это была храбрость от трусости?

(12)Странно, но я, по-видимому, был способен на храбрость. (13)Прочитав, например, о Муции Сцеволе, положившем руку на пылающий жертвенник, чтобы показать своё презрение к пыткам и смерти, я сунул в кипяток палец и продержал почти десять секунд. (14)Но я всё-таки испугался, потому что палец стал похож на рыбий пузырь.

(15)Словом, похоже было, что я всё-таки трус. (16)А «от трусости до подлости один шаг», как сказала мама. (17)Когда я не спрыгнул с крышки мусорного ящика, она посоветовала мне сознаться, что я струсил, потому что человек, который способен сознаться, ещё может впоследствии стать храбрецом.

(18)Потом я прочёл «Севастопольские рассказы» Толстого и решил, что он написал их только потому, что ему хотелось доказать себе и отчасти другим, что он не трус. (19)Иначе он не стал бы утверждать, что на войне боятся почти все, и в том числе храбрые люди. (20)Опасность или даже только мысль об опасности делала человека трусом, но та же мысль могла сделать его храбрецом. (21)Значит, трусость зависит от того, как к ней относиться? (22)Я запутался, размышляя о том, трус я или нет, хотя меня немного успокаивала мысль, что запутался, в сущности, и Толстой. (23)Так или иначе, к трусам относились с презрением. (24)Я тоже относился к ним с презрением, и брат сказал, что это очень важно.

– (25)Следовательно, – сказал он, – в тебе всё-таки есть зачатки храбрости, которые надо развить, пока не поздно.

(26)Прошло несколько лет, и я понял, что, кроме физической храбрости, есть и другая, нравственная, которую нельзя воспитать, ныряя под плоты или прыгая с берега на сосну с опасностью для жизни.

(27)Это было в третьем классе. (28)Алька Гирв нагрубил нашему учителю, и тот велел ему стоять всю большую перемену у стенки в коридоре, а нам – не разговаривать с ним и даже не подходить. (29)Алька стоял, как у позорного столба, и презрительно улыбался. (30)Он окликнул ребят из класса, но те прошли, разговаривая, – притворились, подлецы, что не слышат. (31)Мне стало жалко, и я вдруг подошёл к нему, заговорив с ним как ни в чём не бывало.

(32)Учитель покосился на меня своими маленькими глазками, но ничего не сказал, а после вызвал мою мать в гимназию.

(33)Мать пробыла там долго, часа полтора. (34)Должно быть, учитель выложил ей все мои прегрешения. (35)Их было у меня немало.

(36)Мама пришла расстроенная, но чем-то довольная, как мне показалось.

– (37)Я сказала вашему учителю, что горжусь тем, что ты подошёл к Гирву, – сказала она. – (38)Подрывать чувство товарищества – это ещё что за метод!

(39)Она стала длинно объяснять, как, по её мнению, должен был в данном случае поступить учитель. (40)Я не слушал её. (41)Неужели это правда? (42)Я не трус?

(43)Долго я старался доказать себе, что я не трус. (44)А оказалось, что для этого нужно было только поступить так, чтобы потом не было стыдно.

(По В.А. Каверину*)

* Вениамин Александрович Каверин – русский советский писатель, драматург и сценарист.

(1)Взрослые взяли меня с собой в гости. (2)В доме, куда они направлялись, были дети, которые встретили меня хорошо и тотчас же любезно показали мне свои игрушки и книги. (3)Меня сразу же привлекла книга, непохожая на знакомые мне до сих пор ни величиной, ни картинками. (4)Едва открыв её и прочитав первые строки (то были стихи), я так и не могла оторваться и, усевшись на диван, принялась за чтение. (5)Мне предлагали поиграть во что-нибудь, меня звали пить чай – я не отзывалась. (6)Я читала и оторвалась от чтения, лишь дочитав до конца большую книгу, которая называлась «Крокодил».

(7)За долгие годы, миновавшие с того вечера, когда я впервые прочла «Крокодила», он стал так широко известен, что нет нужды о нём распространяться. (8)Мне было не более шести лет, я не понимала толком, что значит автор, но имя автора «Крокодила» я запомнила. (9)Его звали Корней Чуковский.

(10)По пути домой меня сдержанно пожурили. (11)Хозяев – взрослых и детей – я поразила до глубины души: пришла в гости и уселась за книжку. (12)Но упрёки матери доносились откуда-то со стороны, а во мне звучали стихи Корнея Чуковского. (13)Я запомнила «Крокодила» наизусть, почти целиком, и стала охотно рассказывать его другим детям, а то, что дословно не запомнила, рассказывала своими словами, может быть, даже своими стихами, – подобная вольность казалась мне тогда вполне допустимой.

(14)Вслед за «Крокодилом» мне открылось множество книг, сочинённых Корнеем Чуковским: «Мойдодыр», «Бармалей», «Тараканище», «Муха-Цокотуха», «Федорино горе», «Чудо-дерево».

(15)Я накидывалась на них жадно, запоминала их с ходу и стала их горячим пропагандистом.

(16)Со стихами Чуковского связано для меня первое в жизни соприкосновение со славой. (17)Начав ходить в школу, я частенько опаздывала на первый урок. (18)И вот однажды где-то в середине первого урока я приплетаюсь в школу, прошу разрешения войти в класс, понимаю, что выражение лица учительницы не сулит мне ничего доброго, шлёпаюсь на первую попавшуюся парту и тут только замечаю, что в классе очень уж много народу, чуть не вдвое больше обычного. (19)Оказалось, заболела другая учительница, и нас соединили на первые часы, устроив нечто вроде литературного утра. (20)Все желающие могут выступить с чтением любимых произведений. (21)Недолго раздумывая, я поднимаю руку и, получив слово, обрушиваю на два класса «Мойдодыра» Чуковского, целиком, наизусть, с подлинным чувством и волнением. (22)Боже, какой это был успех! (23)Никогда в жизни я больше не знала такого. (24)Он был усилен ещё и тем, что душа моя была готова совсем к другому: к упрёкам, к выговорам, и вдруг вместо них рукоплескания, восторг, признание. (25)Я ходила теперь по школьным коридорам, сопровождаемая восхищёнными взглядами и шепотками: «Вон она, та девчонка, которая…» (26)Старшеклассники пригласили меня выступить у них на вечере. (27)Меня стали называть «Мойдодыр». (28)Тут, может быть, следовало обижаться, но прозвище произносилось с таким восторгом, что я, помнится, даже гордилась им. (29)Стоит ли осуждать восьмилетнего ребёнка за подобную суетность?

(30)Этот праздник, пожалуй, не прошёл для меня бесследно, не остался только милым воспоминанием. (31)Он научил и кое-чему серьёзному, приоткрыв великое счастье волновать людей силой своей мысли, своей выдумки, всем, что именуется дорогим словом «талант». (32)Талант, по-моему, ещё одно светило, озаряющее нашу жизнь. (33)Чем больше таких светил, тем жизнь ярче и праздничнее. (34)На небе моего детства вспыхнул талант Корнея Чуковского.

(По М.И. Алигер*)

* Маргарита Иосифовна Алигер (1915–1992) – русская советская поэтесса, переводчик, журналист, военный корреспондент.

(1)Видно, уж прошло то время, когда в письмах содержались целые философские трактаты. (2)Устоишь ли теперь от соблазна, сев за неудобный для писания гостиничный столик, не коситься глазом на телефон, не потянуться к нему рукой, не набрать нужный номер? (3)Поговорив по телефону, отведя душу, смешно садиться за письма.

(4)Кстати, о гостиничных столиках. (5)Не приходилось ли вам замечать, что в старых гостиницах (я не говорю, что они лучше новых во всех других отношениях) едва ли не главным предметом в номере являлся письменный стол? (6)Даже и зелёное сукно, даже и чернильный прибор на столе. (7)Так и видишь, что человек оглядится с дороги, разложит вещи, умоется, сядет к столу, чтобы написать письмо либо записать для себя кое-какие мыслишки. (8)Устроители гостиниц исходили из того, что каждому постояльцу нужно посидеть за письменным столом, что ему свойственно за ним сидеть и что без хорошего стола человеку обойтись трудно.

(9)Исчезновение чернильных приборов понятно и оправдано. (10)Предполагается, что у каждого человека теперь имеется автоматическое перо. (11)Со временем и сами письменные столы становились всё меньше и неприметнее, они превратились вот именно в столики, они отмирают, как у животного вида атрофируется какой-нибудь орган, в котором животное перестало нуждаться. (12)Недавно в одном большом европейском городе, в гостинице, оборудованной по последнему слову техники и моды нашего века, в совершенно модерной, многоэтажной полустеклянной гостинице я огляделся в отведённом мне, кстати сказать, недешёвом номере и вовсе не обнаружил никакого стола. (13)Откидывается от стенки полочка с зеркалом и ящичком явно для дамских туалетных принадлежностей: пудры, кремов, ресничной туши и прочих вещей. (14)Стола же нет как нет. (15)Так и видишь, что люди оглядятся с дороги, разберут вещи и… устроители гостиницы исходили, видимо, из того, что самой нужной, самой привлекательной принадлежностью номера должна быть, увы, кровать.

(16)Да и выберешь ли в современном городе время, чтобы сесть в раздумчивости и некоторое время никуда не спешить, не суетиться и не торопиться душой, посидеть не на краешке стула, а спокойно, основательно, отключившись от всеобщей, всё более завихряющейся, всё более убыстряющейся суеты?

(17)Принято считать, что телеграф, телефон, поезда, автомобили и лайнеры призваны экономить человеку его драгоценное время, высвобождать досуг, который можно употребить для развития своих духовных способностей. (18)Но произошёл удивительный парадокс. (19)Можем ли мы положа руку на сердце сказать, что времени у каждого из нас, пользующегося услугами техники, больше, чем его было у людей дотелефонной, дотелеграфной, доавиационной поры? (20)Да боже мой! (21)У каждого, кто жил тогда в относительном достатке (а мы все живём теперь в относительном достатке), времени было во много раз больше, хотя каждый тратил тогда на дорогу из города в город неделю, а то и месяц вместо наших двух-трёх часов.

(22)Говорят, не хватало времени Микеланджело или Бальзаку. (23)Но ведь им потому его и не хватало, что в сутках только двадцать четыре часа, а в жизни всего лишь шестьдесят или семьдесят лет. (24)Мы же, дай нам волю, просуетимся и сорок восемь часов в одни сутки, будем порхать как заведённые из города в город, с материка на материк, и всё не выберем часу, чтобы успокоиться и сделать что-нибудь неторопливое, основательное, в духе нормальной человеческой натуры.

(25)Техника сделала могущественными каждое государство и человечество в целом. (26)Но вот вопрос: сделала ли техника более могучим просто человека, одного человека, человека как такового? (27)Могуч был библейский Моисей, выведший свой народ из чужой земли, могуча была Жанна д̓̓̓̓Арк из города Орлеана, могучи были Гарибальди и Рафаэль, Спартак и Шекспир, Бетховен и Петефи, Лермонтов и Толстой. (28)Да мало ли… (29)Открыватели новых земель, первые полярные путешественники, великие ваятели, живописцы и поэты, гиганты мысли и духа, подвижники идеи. (30)Можем ли мы сказать, что весь наш технический прогресс сделал человека более могучим именно с этой единственно правильной точки зрения? (31)Конечно, мощные орудия и приспособления… (32)Но ведь и духовное ничтожество, трусишка может дёрнуть за нужный рычажок или нажать нужную кнопку. (33)Пожалуй, трусишка-то и дёрнет в первую очередь.

(По В.А. Солоухину*)

* Владимир Алексеевич Солоухин – советский и российский писатель
и поэт, представитель «деревенской прозы».

(1)«Мы никогда не задумываемся, какое великое изобретение $–$ часы! (2)По ним можно просыпаться, делать зарядку, ждать событий, ложиться спать, читать, принимать пищу и ещё много-много всего замерять. (3)Теперь каждый раз заглядываю на маленький экран будильничка, который бережно храню на столе около кровати. (4)Вечером смотрела время, когда закончила читать, $–$ 10:54; ночью, когда внезапно проснулась, $–$ 2:53; утром, когда вставать, $–$ 7:54; когда начала $–$ 8:10 $–$ и закончила $–$ 8:59 $–$ зарядку; когда пришла из душа $–$ 9:18; и после завтрака $–$ 11:04. (5)Каждый раз с нежностью думаю о своём хранителе времени», $–$ эту запись я сделала в своём дневнике 4 августа 2018 года, когда в моей жизни снова появились часы.

(6)Цифровые часы были на экранчике маленького, меньше ладошки, радиоприёмника с прозрачным пластиковым корпусом, так были видны все внутренние органы моего радио: зелёные микросхемы, микроболтики, шурупы и соединяющие их провода. (7)В комплекте с этим чудом мастеров шли наушники с длинным тонюсеньким проводом.

(8)С помощью моего сокровища можно было с трудом поймать несколько местных радиостанций и через шум расслышать магические звуки музыки. (9)Я нашла радиостанцию с классической музыкой, и она стала моим настоящим спасением от давящего одиночества и нападавшего временами уныния, навеваемого беспросветным бесконечным серым дождём и ещё более печальным моим положением. (10)Слушая музыку, я не хотела погружаться в мечты: будущее было слишком туманно, чтобы мечтать, его
у меня забрали. (11)А вот прошлое, мои воспоминания $–$ это совсем другое дело: их у меня забрать не мог никто. (12)Так я стала вспоминать яркие
и радостные картины из своего детства.

(13)Вот под звуки серенады Шуберта исчезло настоящее, и я под покровом ночи тихо прокрадываюсь в бабушкину кладовку, или, как мы её называли, тёмную комнату, полную зимних фуфаек, валенок, бархатных халатов, подушек и одеял, где стоит большой сундук, а в нём $–$ дедушкина форма старшины советского военно-морского флота $–$ тёмно-синяя фланелевая рубаха, чёрные брюки и ремень с латунной золотистого цвета пряжкой с пятиконечной звездой и морским якорем. (14)Я аккуратно касаюсь поверхности пряжки и будто слышу гул волн Охотского моря у берегов острова Сахалин. (15)Я откладываю ремень в сторону, за ним $–$ аккуратно сложенную форму, и вот под ней $–$ желанное сокровище и цель моих поисков $–$ большой чёрный бинокль в кожаном чехле на серебристой кнопке, идеально повторяющем форму предмета. (16)Я забираю находку и так же тихо на цыпочках, стараясь обойти скрипучие половицы, крадусь в ночной огород. (17)Вот позади крыльцо. (18)Аккуратно, чтобы не споткнуться в темноте,
я иду по узенькой асфальтированной дорожке мимо огромной раскидистой калины и в конце концов останавливаюсь в середине сада, достаю бинокль, навожу его на ночное небо, настраиваю резкость колёсиком, и вот моему взору предстаёт грустное лицо луны, испещрённое кратерами, а вокруг него миллионы звёзд-бриллиантов. (19)И я мечтаю, что однажды, как Юрий Гагарин, тоже полечу туда, далеко-далеко к звёздам… (20)«Эх, только бы мне хватило времени, чтобы осуществить мечту», $–$ думала я.

(По М.В. Бутиной*)

* Мария Валерьевна Бутина (род. в 1988 г.) $–$ российский политический
и общественный деятель.

(1)Утро следующего дня было холодным и пасмурным. (2)Услышав голос Андрея Ивановича, Наташа, как всегда, попыталась встать с постели, но едва она приподнялась, как голова её закружилась, и она снова неловко опустилась на землю. (3)Всё тело болело. (4)Сильная тошнота подступала к горлу. «(5)Встать бы только! (6)Только подняться бы на ноги!» – мысленно твердила девушка, проклиная свою слабость. (7)Она слышала, как легко
и быстро поднялся Валерий. (8)Он даже насвистывал что-то. (9)Почему же
у неё так кружится голова?

(10)Она снова попыталась встать и снова бессильно опустилась на землю. (11)К ней подошёл Андрей Иванович.

– (12)Что, Наточка, тяжело?

(13)Он сел возле неё.

(14)Наташа подняла глаза и увидела его худое потемневшее лицо и большие, лихорадочно блестевшие глаза. (15)Видно было, что и он еле поднялся.

(16)Наташа сделала усилие и села, прислонившись спиной к влажному стволу дерева.

– (17)Ничего, Андрей Иванович. (18)Я ещё могу идти…

– (19)Надо идти, Наташенька. – (20)Он помог ей подняться. – (21)Ещё немного. (22)А сегодня… (23)Сегодня мы немного увеличим нашу утреннюю норму.

(24)Он отыскал глазами Валерия.

– (25)Валерий, в твой рюкзак я положил шоколад. (26)Вынь-ка одну плитку. (27)Все мы очень ослабли…

– (28)Что вы, Андрей Иванович! (29)Шоколад надо оставить на конец пути, – ответил Валерий, даже не обернувшись.

– (30)Мы очень ослабли, – повторил Андрей Иванович, – а конец пути уже недалеко. (31)Одну плитку давайте разделим сейчас.

– (32)Андрей Иванович, стыдитесь! – (33)Валерий решительно застегнул рюкзак. – (34)Вы же мужчина! (35)Впереди ещё столько дней пути, а вы предлагаете уничтожить наш неприкосновенный запас. (36)Я мальчишка,
и то не прошу…

(37)Геолог побледнел.

– (38)Хорошо, – сказал он с расстановкой, – я могу идти без шоколада. (39)Но Наташе он необходим сейчас. (40)Она еле поднялась с постели.

(41)Наташа хотела возразить, но Валерий опередил её:

– Ах, вот как! (42)Это другое дело. (43)Что ж, я отдам Наташе свой сегодняшний завтрак, – сказал он вызывающим тоном. – (44)Но шоколад останется неприкосновенным!

(45)Валерий быстро вскинул рюкзак на плечи и, не оглядываясь, зашагал вдоль реки. (46)С минуту Андрей Иванович смотрел ему вслед, и вдруг страшное подозрение обожгло его мозг.

– (47)Стой! – закричал он.

(48)Валерий остановился. (49)Геолог подошёл к нему.

– (50)Снимай рюкзак!

(51)Валерий отступил на шаг, и вдруг лицо его задёргалось.

– (52)Что такое?.. (53)Что вы собираетесь делать?..

(54)Андрей Иванович взялся за его рюкзак.

– (55)Не дам! – рванулся Валерий.

– (56)Приказываю! – раздельно и властно потребовал геолог.

(57)Лицо его сделалось страшным. (58)Правая рука сжалась в кулак.

(59)Валерий дрожащими руками снял рюкзак. (60)Андрей Иванович быстро расстегнул его и почувствовал, что земля уходит у него из-под ног:
в рюкзаке лежала смятая хвоя пихты. (61)Медленно поднял он глаза на Валерия и словно впервые увидел его красивое надменное лицо, прищуренные веки и наглый бегающий взгляд.

– (62)Ну что? (63)Что смотрите? (64)Может, и мораль начнёте ещё читать? (65)А мне наплевать на вас! (66)Я жить хочу! (67)Я моложе вас! (68)Я имею больше прав на жизнь!

(69)И вдруг голос его осёкся. (70)Прямо перед собой он увидел ввалившиеся, полные муки глаза Наташи.

– (71)А-а-а! – взвыл он и бросился на землю.

(72)Ни слова не говоря, Андрей Иванович медленно подошёл к костру, разломил на три равные части сухарь и к каждому кусочку положил по крошечной дольке сахару. (73)После этого он направился к реке, чтобы набрать в котелок воды.

(74)Наташа словно оцепенела. (75)Всё происшедшее было настолько невероятным, что казалось каким-то чудовищным недоразумением, которое следовало сейчас же, немедленно разрешить. (76)Валерий не мог этого сделать! (77)Он не мог так низко пасть – обворовать её, слабую девушку, своего школьного товарища, и пожилого мужчину, делавшего всё возможное для их спасения. (78)Разве мог это сделать человек, который так много и с таким чувством говорил о любви, о красоте, о дружбе, который так любил музыку, который писал стихи, который…

(79)Но этого человека уже не было. (80)Перед ней лежало на земле
и скулило, как побитая собака, какое-то жалкое существо, которое стыдно было даже сравнивать с человеком.

(По В.В. Корчагину*)

* Владимир Владимирович Корчагин – советский и российский писатель, учёный-геолог.

(1)То, чего нам так не хватает...

(2)А не хватает нам любви к детям. (3)Не хватает самоотверженности − родительской, педагогической. (4)Не хватает сыновней, дочерней любви.

(5)Есть простая поговорка: как аукнется, так и откликнется. (6)Сколько положишь, столько и получишь. (7)Верные вроде бы формулы. (8)Только если следовать лишь им, добьёшься одного воспроизводства. (9)Для сеятеля это просто беда, когда зерна он снимет ровно столько же, сколько посеял. (10)Пахарь должен получить прибавку, только тогда он выживет, прокормит свою семью.

(11)Так же точно и общество должно бы существовать. (12)Прогресс состоит из прибавок, которые дают поколения, «посеянные» их родителями и наставниками. (13)Конечно, прибавки эти есть, но в каких пространствах? (14)В пространстве человеческих знаний, конечно. (15)В области технологий. (16)А как с духовностью? (17)Увы, в этой тонкой сфере воспроизводства мы радуемся даже простому отклику на ауканье.

(18)И слишком часто замечаем простые потери: не больше, нет, а меньше становится доброты, милосердия. (19)Отношения между самыми добрыми вроде бы людьми теперь грубее и жёстче. (20)Исполнение долга в межчеловеческих отношениях уступает служебным обязанностям − там человек и обязательнее, и профессиональнее. (21)А любовь к детям стала напоминать любовь к собственному имуществу. (22)Впрочем, имущество порой дороже людей. (23)Что может быть печальней и горше!

(24)Давно замечено: и лучшие, и худшие стороны человека выявляет беда. (25)Януш Корчак не только последние часы и минуты своего бытия, когда вместе с детьми принял мученическую смерть в фашистской газовой камере, но и всю предыдущую жизнь стоял рядом с бедой, точнее, жил в её гуще, работая с детьми-сиротами. (26)Сиротство, эта библейски древняя форма человеческого одиночества, требует сострадания и соучастия, самоотверженной и терпеливой любви настоящих гуманистов. (27)Януш Корчак первый из них, и первенство это измерено мерой его выбора, мерой честности. (28)Мера эта − смерть.

(29)Не только поляки чтут выбор своего бессмертного учителя. (30)Его имя внесено в святцы и мировой педагогики, и элементарной человеческой порядочности. (31)И именно в его устах, под его пером в высшей степени правомерно звучит дидактическое, даже назидательное наставление: как любить детей. (32)Книга «Как любить ребёнка» Януша Корчака − своеобразный манифест гуманизма. (33)Нестареющий завет, переданный в наши и грядущие времена из времён, как будто от нас удалённых и в то же время совершенно похожих, потому что речь идёт о любви к детям, а это ценность постоянная.

(34)Духовный комфорт делает человека толстокожим, совершает в его сознании странные подвижки, когда ценности мнимые застят свет, а ценности подлинные уходят на второй план. (35)Каждому рано или поздно воздаётся по заслугам, но часто − слишком поздно, когда ничего не исправишь, и в этом истоки многих человеческих драм. (36)Те, кто воображает, будто доброта и любовь малозначимые, второстепенные качества, которые не помогают, а, напротив, даже вредят, допустим, при достижении карьеры, бывают наказаны на краю этой карьеры, а ещё чаще − на краю собственной жизни − нелюбовью и недобротой своих же близких и в первую очередь детей. (37)И пусть же всякий, кто спохватится и заторопится вперёд от нелюбви к любви, от недоброты к доброте, припадёт как к чистому итогу − к этой последней заповеди Януша Корчака.

(По А.А. Лиханову*)

⃰ Альберт Анатольевич Лиханов – советский и российский писатель, общественный деятель, лауреат многочисленных Международных премий.