Задание 2 ЕГЭ по литературе

Одинцова была немного старше Аркадия, ей пошёл двадцать девятый год, но в её присутствии он чувствовал себя школьником, студентиком, точно разница лет между ними была гораздо значительнее. Матвей Ильич приблизился к ней с величественным видом и подобострастными речами. Аркадий отошёл в сторону, но продолжал наблюдать за нею: он не спускал
с неё глаз и во время кадрили. Она так же непринуждённо разговаривала
с своим танцором, как и с сановником, тихо поводила головой и глазами,
и раза два тихо засмеялась. Нос у ней был немного толст, как почти у всех русских, и цвет кожи не был совершенно чист; со всем тем Аркадий решил, что он ещё никогда не встречал такой прелестной женщины. Звук её голоса не выходил у него из ушей; самые складки её платья, казалось, ложились
у ней иначе, чем у других, стройнее и шире, и движения её были особенно плавны и естественны в одно и то же время.

Аркадий ощущал на сердце некоторую робость, когда, при первых звуках мазурки, он усаживался возле своей дамы и, готовясь вступить
в разговор, только проводил рукой по волосам и не находил ни единого слова. Но он робел и волновался недолго; спокойствие Одинцовой сообщилось и ему: четверти часа не прошло, как уж он свободно рассказывал о своём отце, дяде, о жизни в Петербурге и в деревне. Одинцова слушала его с вежливым участием, слегка раскрывая и закрывая веер; болтовня его прерывалась, когда её выбирали кавалеры; Ситников, между прочим, пригласил её два раза. Она возвращалась, садилась снова, брала веер, и даже грудь её не дышала быстрее, а Аркадий опять принимался болтать, весь проникнутый счастием находиться в её близости, говорить с ней, глядя в её глаза, в её прекрасный лоб, во всё её милое, важное и умное лицо. Сама она говорила мало, но знание жизни сказывалось в её словах; по иным её замечаниям Аркадий заключил, что эта молодая женщина уже успела перечувствовать и передумать многое...

– С кем вы это стояли, – спросила она его, – когда господин Ситников подвёл вас ко мне?

– А вы его заметили? – спросил в свою очередь Аркадий. – Не правда ли, какое у него славное лицо? Это некто Базаров, мой приятель.

Аркадий принялся говорить о «своём приятеле».

Он говорил о нём так подробно и с таким восторгом, что Одинцова обернулась к нему и внимательно на него посмотрела. Между тем мазурка приближалась к концу. Аркадию стало жалко расстаться с своей дамой: он так хорошо провёл с ней около часа! Правда, он в течение всего этого времени постоянно чувствовал, как будто она к нему снисходила, как будто ему следовало быть ей благодарным... но молодые сердца не тяготятся этим чувством.

Музыка умолкла.

(И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

В а р в а р а. Ты какая-то мудрёная, бог с тобой! А по-моему: делай что хочешь, только бы шито да крыто было.

К а т е р и н а. Не хочу я так. Да и что хорошего! Уж я лучше буду терпеть, пока терпится.

В а р в а р а. А не стерпится, что ж ты сделаешь?

К а т е р и н а. Что я сделаю?

В а р в а р а. Да, что сделаешь?

К а т е р и н а. Что мне только захочется, то и сделаю.

В а р в а р а. Сделай, попробуй, так тебя здесь заедят.

К а т е р и н а. А что мне! Я уйду, да и была такова.

В а р в а р а. Куда ты уйдёшь? Ты мужняя жена.

К а т е р и н а. Эх, Варя, не знаешь ты моего характеру! Конечно, не дай бог этому случиться! А уж коли очень мне здесь опостынет, так не удержат меня никакой силой. В окно выброшусь, в Волгу кинусь. Не хочу здесь жить, так не стану, хоть ты меня режь!

Молчание.

В а р в а р а. Знаешь что, Катя! Как Тихон уедет, так давай в саду спать, в беседке.

К а т е р и н а. Ну зачем, Варя?

В а р в а р а. Да нешто не всё равно?

К а т е р и н а. Боюсь я в незнакомом-то месте ночевать.

В а р в а р а. Чего бояться-то! Глаша с нами будет.

К а т е р и н а. Всё как-то робко! Да я, пожалуй.

В а р в а р а. Я б тебя и не звала, да меня-то одну маменька не пустит,
а мне нужно.

К а т е р и н а (смотря на неё). Зачем же тебе нужно?

В а р в а р а (смеётся). Будем там ворожить с тобой.

К а т е р и н а. Шутишь, должно быть?

В а р в а р а. Известно, шучу; а то неужто в самом деле?

Молчание.

К а т е р и н а. Где ж это Тихон-то?

В а р в а р а. На что он тебе?

К а т е р и н а. Нет, я так. Ведь скоро едет.

В а р в а р а. С маменькой сидят, запершись. Точит она его теперь, как ржа железо.

К а т е р и н а. За что же?

В а р в а р а. Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели в дороге будет, заглазное дело! Сама посуди! У неё сердце всё изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь и надаёт приказов, один другого грозней, да потом к образу поведёт, побожиться заставит, что всё так точно он и сделает, как приказано.

К а т е р и н а. И на воле-то он словно связанный.

(А.Н. Островский, «Гроза»)

…Как только дотанцовали последнюю фигуру экосеза, он ударил
в ладоши музыкантам и закричал на хоры, обращаясь к первой скрипке:

$–$ Семён! Данилу Купора знаешь?

Это был любимый танец графа, танцованный им ещё в молодости. (Данило Купор была собственно одна фигура англеза.)

$–$ Смотрите на папа, $–$ закричала на всю залу Наташа (совершенно забыв, что она танцует с большим), пригибая к коленам свою кудрявую головку и заливаясь своим звонким смехом по всей зале.

Действительно, всё, что только было в зале, с улыбкою радости смотрело на весёлого старичка, который рядом с своею сановитою дамой, Марьей Дмитриевной, бывшей выше его ростом, округлял руки, в такт потряхивая ими, расправлял плечи, вывёртывал ноги, слегка притопывая,
и всё более и более распускавшеюся улыбкой на своём круглом лице приготовлял зрителей к тому, что будет. Как только заслышались весёлые, вызывающие звуки Данилы Купора, похожие на развесёлого трепачка, все двери залы вдруг заставились с одной стороны мужскими, с другой $–$ женскими улыбающимися лицами дворовых, вышедших посмотреть на веселящегося барина.

$–$ Батюшка-то наш! Орёл! $–$ проговорила громко няня из одной двери.

Граф танцовал хорошо и знал это, но его дама вовсе не умела и не хотела хорошо танцовать. Её огромное тело стояло прямо с опущенными вниз мощными руками (она передала ридикюль графине); только одно строгое, но красивое лицо её танцовало. Что выражалось во всей круглой фигуре графа, у Марьи Дмитриевны выражалось лишь в более и более улыбающемся лице и вздёргивающемся носе. Но зато, ежели граф, всё более и более расходясь, пленял зрителей неожиданностью ловких выверток
и лёгких прыжков своих мягких ног, Марья Дмитриевна малейшим усердием при движении плеч или округлении рук в поворотах и притопываньях, производила не меньшее впечатление по заслуге, которую ценил всякий при её тучности и всегдашней суровости. Пляска оживлялась всё более и более. Визави не могли ни на минуту обратить на себя внимания и даже не старались о том. Всё было занято графом и Марьею Дмитриевной. Наташа дёргала за рукава и платье всех присутствовавших, которые и без того не спускали глаз с танцующих, и требовала, чтоб смотрели на папеньку. Граф
в промежутках танца тяжело переводил дух, махал и кричал музыкантам, чтоб они играли скорее. Скорее, скорее и скорее, лише, лише и лише развёртывался граф, то на цыпочках, то на каблуках носясь вокруг Марьи Дмитриевны, и, наконец, повернув свою даму к её месту, сделал последнее па, подняв сзади кверху свою мягкую ногу, склонив вспотевшую голову
с улыбающимся лицом и округло размахнув правою рукой среди грохота рукоплесканий и хохота, особенно Наташи.

(Л.Н. Толстой, «Война и мир»)

Кучер Николая Петровича вывел лошадей.

${\displaystyle –}$ Ну, поворачивайся, толстобородый! ${\displaystyle –}$ обратился Базаров к ямщику.

${\displaystyle –}$ Слышь, Митюха, ${\displaystyle –}$ подхватил другой тут же стоявший ямщик с руками, засунутыми в задние прорехи тулупа, ${\displaystyle –}$ барин-то тебя как прозвал? Толстобородый и есть.

Митюха только шапкой тряхнул и потащил вожжи с потной коренной.

${\displaystyle –}$ Живей, живей, ребята, подсобляйте, ${\displaystyle –}$ воскликнул Николай
Петрович, ${\displaystyle –}$ на водку будет!

В несколько минут лошади были заложены; отец с сыном поместились в коляске; Пётр взобрался на козлы; Базаров вскочил в тарантас, уткнулся головой в кожаную подушку ${\displaystyle –}$ и оба экипажа покатили.

${\displaystyle –}$ Так вот как, наконец ты кандидат и домой приехал, ${\displaystyle –}$ говорил Николай Петрович, потрогивая Аркадия то по плечу, то по колену. ${\displaystyle –}$ Наконец!

${\displaystyle –}$ А что дядя? здоров? ${\displaystyle –}$ спросил Аркадий, которому, несмотря на искреннюю, почти детскую радость, его наполнявшую, хотелось поскорее перевести разговор с настроения взволнованного на обыденное.

${\displaystyle –}$ Здоров. Он хотел было выехать со мной к тебе навстречу, да почему-то раздумал.

${\displaystyle –}$ А ты долго меня ждал? ${\displaystyle –}$ спросил Аркадий.

${\displaystyle –}$ Да часов около пяти.

${\displaystyle –}$ Добрый папаша! Аркадий живо повернулся к отцу и звонко поцеловал его в щёку. Николай Петрович тихонько засмеялся.

${\displaystyle –}$ Какую я тебе славную лошадь приготовил! ${\displaystyle –}$ начал он. Ты увидишь. И комната твоя оклеена обоями.

${\displaystyle –}$ А для Базарова комната есть?

${\displaystyle –}$ Найдётся и для него.

${\displaystyle –}$ Пожалуйста, папаша, приласкай его. Я не могу тебе выразить, до какой степени я дорожу его дружбой.

${\displaystyle –}$ Ты недавно с ним познакомился?

${\displaystyle –}$ Недавно.

${\displaystyle –}$ То-то прошлою зимой я его не видал. Он чем занимается?

${\displaystyle –}$ Главный предмет его ${\displaystyle –}$ естественные науки. Да он всё знает. Он
в будущем году хочет держать на доктора.

${\displaystyle –}$ А! он по медицинскому факультету, ${\displaystyle –}$ заметил Николай Петрович
и помолчал.

${\displaystyle –}$ Пётр, ${\displaystyle –}$ прибавил он и протянул руку, ${\displaystyle –}$ это никак наши мужики едут?

Пётр глянул в сторону, куда указывал барин. Несколько телег, запряжённых разнузданными лошадьми, шибко катились по узкому просёлку. В каждой телеге сидело по одному, много по два мужика в тулупах нараспашку.

(И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

Прошло около двух недель. Жизнь в Марьине текла своим порядком: Аркадий сибаритствовал, Базаров работал. Все в доме привыкли к нему, к его небрежным манерам, к его немногосложным и отрывочным речам. Фенечка, в особенности, до того с ним освоилась, что однажды ночью велела разбудить его: с Митей сделались судороги; и он пришёл, и, по обыкновению, полушутя, полузевая, просидел у ней часа два, и помог ребёнку. Зато Павел Петрович всеми силами души своей возненавидел Базарова: он считал его гордецом, нахалом, циником, плебеем; он подозревал, что Базаров не уважает его, что он едва ли не презирает его – его, Павла Кирсанова! Николай Петрович побаивался молодого «нигилиста» и сомневался в пользе его влияния на Аркадия; но он охотно его слушал, охотно присутствовал при его физических и химических опытах. Базаров привёз с собой микроскоп и по целым часам с ним возился. Слуги также привязались к нему, хотя он над ними подтрунивал: они чувствовали, что он всё-таки свой брат, не барин. Дуняша охотно с ним хихикала и искоса, значительно посматривала на него, пробегая мимо «перепёлочкой»; Пётр, человек до крайности самолюбивый и глупый, вечно с напряжёнными морщинами на лбу, человек, которого всё достоинство состояло в том, что он глядел учтиво, читал по складам и часто чистил щёточкой свой сюртучок, –
и тот ухмылялся и светлел, как только Базаров обращал на него внимание; дворовые мальчишки бегали за «дохтуром», как собачонки. Один старик Прокофьич не любил его, с угрюмым видом подавал ему за столом кушанья, называл его «живодёром» и «прощелыгой» и уверял, что он с своими бакенбардами – настоящая свинья в кусте. Прокофьич, по-своему, был аристократ не хуже Павла Петровича.

Наступили лучшие дни в году – первые дни июня. Погода стояла прекрасная; правда, издали грозилась опять холера, но жители ...й губернии успели уже привыкнуть к её посещениям. Базаров вставал очень рано
и отправлялся версты за две, за три, не гулять – он прогулок без дела терпеть не мог, – а собирать травы, насекомых. Иногда он брал с собой Аркадия. На возвратном пути у них обыкновенно завязывался спор, и Аркадий обыкновенно оставался побеждённым, хотя говорил больше своего товарища.

Однажды они как-то долго замешкались; Николай Петрович вышел
к ним навстречу в сад и, поравнявшись с беседкой, вдруг услышал быстрые шаги и голоса обоих молодых людей. Они шли по ту сторону беседки и не могли его видеть.

– Ты отца недостаточно знаешь, – говорил Аркадий.

Николай Петрович притаился.

– Твой отец добрый малый, – промолвил Базаров, – но он человек отставной, его песенка спета.

Николай Петрович приник ухом... Аркадий ничего не отвечал.

«Отставной человек» постоял минуты две неподвижно и медленно поплёлся домой.

(И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

Раскольников молча поднял на него своё бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная
и невежливая язвительность Порфирия.

${\displaystyle –}$ Ну, брат, если действительно это серьёзно, то… Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на всё, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всём этом, ${\displaystyle –}$ и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, ${\displaystyle –}$ это то, что всё-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже… В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это… это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное…

${\displaystyle –}$ Совершенно справедливо, страшнее-с, ${\displaystyle –}$ отозвался Порфирий.

${\displaystyle –}$ Нет, ты как-нибудь да увлёкся! Тут ошибка. Я прочту… Ты увлёкся! Ты не можешь так думать… Прочту.

${\displaystyle –}$ В статье всего этого нет, там только намёки, ${\displaystyle –}$ проговорил Раскольников.

${\displaystyle –}$ Так-с, так-с, ${\displaystyle –}$ не сиделось Порфирию, ${\displaystyle –}$ мне почти стало ясно теперь, как вы на преступление изволите смотреть-с, но… уж извините меня за мою назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!) ${\displaystyle –}$ видите ли-с: успокоили вы меня давеча очень-с насчёт ошибочных-то случаев смешения обоих разрядов, но… меня всё тут практические разные случаи опять беспокоят! Ну как иной какой-нибудь муж али юноша вообразит, что он Ликург… ${\displaystyle –}$ будущий, разумеется, ${\displaystyle –}$ да и давай устранять к тому все препятствия… Предстоит, дескать, далёкий поход, а в поход деньги нужны… и начнёт добывать себе для похода… знаете?

Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже глаз на него не поднял.

${\displaystyle –}$ Я должен согласиться, ${\displaystyle –}$ спокойно отвечал он, ${\displaystyle –}$ что такие случаи действительно должны быть. Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку попадаются, молодёжь в особенности.

${\displaystyle –}$ Вот видите-с. Ну так как же-с?

${\displaystyle –}$ Да и так же, ${\displaystyle –}$ усмехнулся Раскольников, ${\displaystyle –}$ не я в этом виноват. Так есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, ${\displaystyle –}$ чего же беспокоиться?
И ищите вора!..

${\displaystyle –}$ Ну, а коль сыщем?

${\displaystyle –}$ Туда ему и дорога.

${\displaystyle –}$ Вы-таки логичны. Ну-с, а насчёт его совести-то?

${\displaystyle –}$ Да какое вам до неё дело?

${\displaystyle –}$ Да так уж, по гуманности-с.

${\displaystyle –}$ У кого есть она, тот страдай, коль сознаёт ошибку. Это и наказание ему, ${\displaystyle –}$ опричь каторги.

${\displaystyle –}$ Ну а действительно-то гениальные, ${\displaystyle –}$ нахмурясь, спросил Разумихин, ${\displaystyle –}$ вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать совсем, даже за кровь пролитую?

${\displaystyle –}$ Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть страдает, если жаль жертву… Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть, ${\displaystyle –}$ прибавил он вдруг задумчиво, даже не в тон разговора.

(Ф.М. Достоевский, «Преступление и наказание»)

Лопахин. Мне хочется сказать вам что-нибудь очень приятное, весёлое. (Взглянув на часы.) Сейчас уеду, некогда разговаривать… ну, да я в двух-трёх словах. Вам уже известно, вишнёвый сад ваш продаётся за долги, на двадцать второе августа назначены торги, но вы не беспокойтесь, моя дорогая, спите себе спокойно, выход есть… Вот мой проект. Прошу внимания! Ваше имение находится только в двадцати верстах от города, возле прошла железная дорога, и если вишнёвый сад и землю по реке разбить на дачные участки и отдавать потом в аренду под дачи, то вы будете иметь самое малое двадцать пять тысяч в год дохода.

Гаев. Извините, какая чепуха!

Любовь Андреевна. Я вас не совсем понимаю, Ермолай Алексеич.

Лопахин. Вы будете брать дачников самое малое по двадцать пять рублей в год за десятину, и если теперь же объявите, то, я ручаюсь чем угодно, у вас до осени не останется ни одного свободного клочка, всё разберут. Одним словом, поздравляю, вы спасены. Местоположение чудесное, река глубокая. Только, конечно, нужно поубрать, почистить… например, скажем, снести все старые постройки, вот этот дом, который уже никуда не годится, вырубить старый вишнёвый сад…

Любовь Андреевна. Вырубить? Милый мой, простите, вы ничего не понимаете. Если во всей губернии есть что-нибудь интересное, даже замечательное, так это только наш вишнёвый сад.

Лопахин. Замечательного в этом саду только то, что он очень большой. Вишня родится раз в два года, да и ту девать некуда, никто не покупает.

Гаев. И в «Энциклопедическом словаре» упоминается про этот сад.

Лопахин (взглянув на часы). Если ничего не придумаем и ни к чему не придём, то двадцать второго августа и вишнёвый сад, и всё имение будут продавать с аукциона. Решайтесь же! Другого выхода нет, клянусь вам. Нет
и нет.

Фирс. В прежнее время, лет сорок${\displaystyle –}$пятьдесят назад, вишню сушили, мочили, мариновали, варенье варили, и, бывало…

Гаев. Помолчи, Фирс.

Фирс. И, бывало, сушёную вишню возами отправляли в Москву
и в Харьков. Денег было! И сушёная вишня тогда была мягкая, сочная, сладкая, душистая… Способ тогда знали…

Любовь Андреевна. А где же теперь этот способ?

Фирс. Забыли. Никто не помнит.

Пищик (Любови Андреевне). Что в Париже? Как? Ели лягушек?

Любовь Андреевна. Крокодилов ела.

Пищик. Вы подумайте…

Лопахин. До сих пор в деревне были только господа и мужики,
а теперь появились ещё дачники. Все города, даже самые небольшие, окружены теперь дачами. И можно сказать, дачник лет через двадцать размножится до необычайности. Теперь он только чай пьёт на балконе, но ведь может случиться, что на своей одной десятине он займётся хозяйством, и тогда ваш вишнёвый сад станет счастливым, богатым, роскошным…

Гаев (возмущаясь). Какая чепуха!

(А.П. Чехов, «Вишнёвый сад»)

${\displaystyle –}$ Беликов жил в том же доме, где и я, ${\displaystyle –}$ продолжал Буркин, ${\displaystyle –}$ в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и ${\displaystyle –}$ ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, ${\displaystyle –}$ пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

${\displaystyle –}$ Много уж их нынче развелось!

Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие...

И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

${\displaystyle –}$ Очень уж шумят у нас в классах, ${\displaystyle –}$ говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. ${\displaystyle –}$ Ни на что не похоже.

И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

${\displaystyle –}$ Шутите!

${\displaystyle –}$ Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленка, Михаила Савича.<…> Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу... А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, ${\displaystyle –}$ одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет... Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, ${\displaystyle –}$ всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

${\displaystyle –}$ Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

(А.П. Чехов. «Человек в футляре»)

И в самом деле Селифан давно уже ехал, зажмуря глаза, изредка только потряхивая впросонках вожжами по бокам дремавших тоже лошадей; а с Петрушки уже давно невесть в каком месте слетел картуз, и он сам, опрокинувшись назад, уткнул свою голову в колено Чичикову, так что тот должен был дать ей щелчка. Селифан приободрился и, отшлёпавши несколько раз по спине чубарого, после чего тот пустился рысцой, да помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тонким певучим голоском: «Не бойся!» Лошадки расшевелились и понесли как пух лёгонькую бричку. Селифан только помахивал да покрикивал: «Эх! эх! эх!», плавно подскакивая на козлах по мере того, как тройка то взлетала на пригорок, то неслась духом с пригорка, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлётывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «чёрт побери всё!» ${\displaystyle –}$ его ли душе не любить её? Её ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно-чудное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и всё летит: летят вёрсты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит
с обеих сторон лес с тёмными строями елей и сосен, с топорным стуком
и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль,
и что-то страшное заключено в сём быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, только небо над головою, да лёгкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны. Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьём, с одним топором да долотом, снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит чёрт знает на чём; а привстал, да замахнулся, да затянул песню ${\displaystyle –}$ кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход! и вон она понеслась, понеслась, понеслась!.. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несёшься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, всё отстает и остаётся позади. Остановился поражённый Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная Богом!.. Русь, куда ж несёшься ты, дай ответ? Не даёт ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо всё, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются
и дают ей дорогу другие народы и государства.

(Н.В. Гоголь, «Мёртвые души»)

Матвей Ильич принял Аркадия с свойственным просвещённому сановнику добродушием, скажем более – с игривостью. Он, однако, изумился, когда узнал, что приглашённые им родственники остались в деревне. «Чудак был твой папа всегда, – заметил он, побрасывая кистями своего великолепного бархатного шлафрока, и вдруг, обратясь к молодому чиновнику в благонамереннейше застёгнутом вицмундире, воскликнул с озабоченным видом: «Чего?» Молодой человек, у которого от продолжительного молчания слиплись губы, приподнялся и с недоумением посмотрел на своего начальника. Но, озадачив подчинённого, Матвей Ильич уже не обращал на него внимания. Сановники наши вообще любят озадачивать подчинённых; способы, к которым они прибегают для достижения этой цели, довольно разнообразны. Следующий способ, между прочим, в большом употреблении, «is quite a favorite»¹, как говорят англичане: сановник вдруг перестаёт понимать самые простые слова, глухоту на себя напускает. Он спросит, например: какой сегодня день?

Ему почтительнейше докладывают: «Пятница сегодня, ваше с... с... с... ство».

– А? Что? Что такое? Что вы говорите? – напряжённо повторяет сановник.

– Сегодня пятница, ваше с... с... ство.

– Как? Что? Что такое пятница? Какая пятница?

– Пятница, ваше с... ссс... ссс... ство, день в неделе.

– Ну-у, ты учить меня вздумал?

Матвей Ильич всё-таки был сановник, хоть и считался либералом.

– Я советую тебе, друг мой, съездить с визитом к губернатору, – сказал он Аркадию, – ты понимаешь, я тебе это советую не потому, чтоб я придерживался старинных понятий о необходимости ездить к властям на поклон, а просто потому, что губернатор – порядочный человек; притом же ты, вероятно, желаешь познакомиться с здешним обществом... Ведь ты не медведь, надеюсь? А он послезавтра даёт большой бал.

– Вы будете на этом бале? – спросил Аркадий.

– Он для меня его даёт, – проговорил Матвей Ильич почти с сожалением. – Ты танцуешь?

– Танцую, только плохо.

– Это напрасно. Здесь есть хорошенькие, да и молодому человеку стыдно не танцевать. Опять-таки я это говорю не в силу старинных понятий; я вовсе не полагаю, что ум должен находиться в ногах, но байронизм смешон, il a fait son temps².

– Да я, дядюшка, вовсе не из байронизма не...

– Я познакомлю тебя с здешними барынями, я беру тебя под своё крылышко, – перебил Матвей Ильич и самодовольно засмеялся. – Тебе тепло будет, а?

Слуга вошёл и доложил о приезде председателя казённой палаты, сладкоглазого старика с сморщенными губами, который чрезвычайно любил природу, особенно в летний день, когда, по его словам, «каждая пчёлочка с каждого цветочка берёт взяточку...». Аркадий удалился.

Он застал Базарова в трактире, где они остановились, и долго его уговаривал пойти к губернатору. «Нечего делать! – сказал наконец Базаров. – Взялся за гуж – не говори, что не дюж! Приехали смотреть помещиков – давай их смотреть!» Губернатор принял молодых людей приветливо, но не посадил их и сам не сел. Он вечно суетился и спешил; с утра надевал тесный вицмундир и чрезвычайно тугой галстук, недоедал и недопивал – всё распоряжался. Его в губернии прозвали Бурдалу, намекая тем не на известного французского проповедника, а на бурду. Он пригласил Кирсанова и Базарова к себе на бал и через две минуты пригласил их вторично, считая их уже братьями и называя Кайсаровыми.

(И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

____________________________________

¹ Is quite a favorite – самый излюбленный (англ.).

² Il a fait son temps – прошло его время (фр.).

Придя домой, Червяков рассказал жене о своём невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов «чужой», успокоилась.

${\displaystyle –}$ А всё-таки ты сходи, извинись, ${\displaystyle –}$ сказала она. ${\displaystyle –}$ Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!

${\displaystyle –}$ То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно... Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.

На другой день Червяков надел новый вицмундир, подстригся и пошёл к Бризжалову объяснить... Войдя в приёмную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал приём прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.

${\displaystyle –}$ Вчера в «Аркадии», ежели припомните, ваше-ство, ${\displaystyle –}$ начал докладывать экзекутор, ${\displaystyle –}$ я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Изв...

${\displaystyle –}$ Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно? ${\displaystyle –}$ обратился генерал к следующему просителю.

«Говорить не хочет! ${\displaystyle –}$ подумал Червяков, бледнея. ${\displaystyle –}$ Сердится, значит... Нет, этого нельзя так оставить... Я ему объясню...»

Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:

${\displaystyle –}$ Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!

Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.

${\displaystyle –}$ Да вы просто смеётесь, милостисдарь! ${\displaystyle –}$ сказал он, скрываясь за дверью.

«Какие же тут насмешки? ${\displaystyle –}$ подумал Червяков. ${\displaystyle –}$ Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо,
а ходить не стану! Ей-Богу, не стану!»

Так думал Червяков, идя домой. Письмо генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.

${\displaystyle –}$ Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, ${\displaystyle –}$ забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, ${\displaystyle –}$ не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...

${\displaystyle –}$ Пошёл вон!! ${\displaystyle –}$ гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.

${\displaystyle –}$ Что-с? ${\displaystyle –}$ спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.

${\displaystyle –}$ Пошёл вон!! ${\displaystyle –}$ повторил генерал, затопав ногами.

В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплёлся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лёг на диван и... помер.

(А.П. Чехов. «Смерть чиновника»)

И ангел милосердия

Недаром песнь призывную

Поёт над русским юношей –

Немало Русь уж выслала

Сынов своих, отмеченных

Печатью дара Божьего,

На честные пути,

Немало их оплакала

(Пока звездой падучею

Проносятся они!).

Как ни темна вахлачина,

Как ни забита барщиной

И рабством – и она,

Благословясь, поставила

В Григорье Добросклонове

Такого посланца.

Ему судьба готовила

Путь славный, имя громкое

Народного заступника,

Чахотку и Сибирь.

Светило солнце ласково,

Дышало утро раннее

Прохладой, ароматами

Косимых всюду трав...

Григорий шёл задумчиво

Сперва большой дорогою

(Старинная: с высокими

Курчавыми берёзами,

Прямая, как стрела).

Ему то было весело,

То – грустно. Возбуждённая

Вахлацкою пирушкою,

В нём сильно мысль работала

И в песне излилась:

«В минуты унынья, о Родина-мать!

Я мыслью вперёд улетаю.

Ещё суждено тебе много страдать,

Но ты не погибнешь, я знаю.

Был гуще невежества мрак над тобой,

Удушливей сон непробудный,

Была ты глубоко несчастной страной,

Подавленной, рабски-бессудной...

...Довольно! Окончен с прошедшим расчёт,

Окончен расчёт с господином!

Сбирается с силами русский народ

И учится быть гражданином.

И ношу твою облегчила судьба,

Сопутница дней славянина!

Ещё ты в семействе покуда – раба,

Но мать уже вольного сына!»

(Н.А. Некрасов, «Кому на Руси жить хорошо»)

– Как это вы успели меня узнать так скоро? Я, во-первых, нетерпелива и настойчива, спросите лучше Катю; а во-вторых, я очень легко увлекаюсь.

Базаров поглядел на Анну Сергеевну.

– Может быть, вам лучше знать. Итак, вам угодно спорить, – извольте. Я рассматривал виды Саксонской Швейцарии в вашем альбоме, а вы мне заметили, что это меня занять не может. Вы это сказали оттого, что не предполагаете во мне художественного смысла, – да, во мне действительно его нет; но эти виды могли меня заинтересовать с точки зрения геологической, с точки зрения формации гор, например.

– Извините; как геолог вы скорее к книге прибегнете, к специальному сочинению, а не к рисунку.

– Рисунок наглядно представит мне то, что в книге изложено на целых десяти страницах.

Анна Сергеевна помолчала.

– И так-таки у вас ни капельки художественного смысла нет? – промолвила она, облокотясь на стол и этим самым движением приблизив своё лицо к Базарову. – Как же вы это без него обходитесь?

– А на что он нужен, позвольте спросить?

– Да хоть на то, чтоб уметь узнавать и изучать людей.

Базаров усмехнулся.

– Во-первых, на это существует жизненный опыт; а, во-вторых, доложу вам, изучать отдельные личности не стоит труда. Все люди друг на друга похожи как телом, так и душой; у каждого из нас мозг, селезёнка, сердце, лёгкие одинаково устроены; и так называемые нравственные качества одни
и те же у всех: небольшие видоизменения ничего не значат. Достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других. Люди, что деревья в лесу; ни один ботаник не станет заниматься каждою отдельною берёзой.

Катя, которая, не спеша, подбирала цветок к цветку, с недоумением подняла глаза на Базарова – и, встретив его быстрый и небрежный взгляд, вспыхнула вся до ушей. Анна Сергеевна покачала головой.

– Деревья в лесу, – повторила она. – Стало быть, по-вашему, нет разницы между глупым и умным человеком, между добрым и злым?

– Нет, есть: как между больным и здоровым. Лёгкие у чахоточного не
в том положении, как у нас с вами, хоть устроены одинаково. Мы приблизительно знаем, отчего происходят телесные недуги; а нравственные болезни происходят от дурного воспитания, от всяких пустяков, которыми сызмала набивают людские головы, от безобразного состояния общества, одним словом. Исправьте общество, и болезней не будет.

Базаров говорил всё это с таким видом, как будто в то же время думал про себя: «Верь мне или не верь, это мне всё едино!»

(И.С. Тургенев, «Отцы и дети»)

Действие первое

Комната, которая до сих пор называется детскою. Одна из дверей ведёт
в комнату Ани. Рассвет, скоро взойдёт солнце. Уже май, цветут вишнёвые деревья, но в саду холодно, утренник. Окна в комнате закрыты.

Входят Дуняша со свечой и Лопахин с книгой в руке.

Л о п а х и н. Пришёл поезд, слава Богу. Который час?

Д у н я ш а. Скоро два. (Тушит свечу.) Уже светло.

Л о п а х и н. На сколько же это опоздал поезд? Часа на два, по крайней мере. (Зевает и потягивается.) Я-то хорош, какого дурака свалял! Нарочно приехал сюда, чтобы на станции встретить, и вдруг проспал... Сидя уснул. Досада... Хоть бы ты меня разбудила.

Д у н я ш а. Я думала, что вы уехали. (Прислушивается.) Вот, кажется, уже едут.

Л о п а х и н (прислушивается). Нет... Багаж получить, то да сё...

Пауза.

Любовь Андреевна прожила за границей пять лет, не знаю, какая она теперь стала... Хороший она человек. Лёгкий, простой человек. Помню, когда я был мальчонком лет пятнадцати, отец мой покойный ${\displaystyle –}$ он тогда здесь на деревне в лавке торговал ${\displaystyle –}$ ударил меня по лицу кулаком, кровь пошла из носу... Мы тогда вместе пришли зачем-то во двор, и он выпивши был. Любовь Андреевна, как сейчас помню, ещё молоденькая, такая худенькая, подвела меня к рукомойнику, вот в этой самой комнате, в детской. «Не плачь, говорит, мужичок, до свадьбы заживёт...»

Пауза.

Мужичок... Отец мой, правда, мужик был, а я вот в белой жилетке, жёлтых башмаках. Со свиным рылом в калашный ряд... Только что вот богатый, денег много, а ежели подумать и разобраться, то мужик мужиком... (Перелистывает книгу.) Читал вот книгу и ничего не понял. Читал и заснул.

Пауза.

Д у н я ш а. А собаки всю ночь не спали, чуют, что хозяева едут.

Л о п а х и н. Что ты, Дуняша, такая...

Д у н я ш а. Руки трясутся. Я в обморок упаду.

Л о п а х и н. Очень уж ты нежная, Дуняша. И одеваешься, как барышня,
и причёска тоже. Так нельзя. Надо себя помнить.

Входит Епиходов с букетом; он в пиджаке и в ярко вычищенных сапогах, которые сильно скрипят; войдя, он роняет букет.

Е п и х о д о в (поднимает букет). Вот садовник прислал, говорит,
в столовой поставить. (Отдаёт Дуняше букет.)

Л о п а х и н. И квасу мне принесёшь.

Д у н я ш а. Слушаю. (Уходит.)

(А.П. Чехов, «Вишнёвый сад»)

${\displaystyle –}$ И знаете, Павел Иванович! ${\displaystyle –}$ сказал Манилов, явя в лице своём выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. ${\displaystyle –}$ Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение... Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое, говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором...

${\displaystyle –}$ Помилуйте, что ж за приятный разговор?.. Ничтожный человек,
и больше ничего,${\displaystyle –}$ отвечал Чичиков.

${\displaystyle –}$ О! Павел Иванович, позвольте мне быть откровенным: я бы с радостию отдал половину всего моего состояния, чтобы иметь часть тех достоинств, которые имеете вы!..

${\displaystyle –}$ Напротив, я бы почёл с своей стороны за величайшее...

Неизвестно, до чего бы дошло взаимное излияние чувств обоих приятелей, если бы вошедший слуга не доложил, что кушанье готово.

${\displaystyle –}$ Прошу покорнейше, ${\displaystyle –}$ сказал Манилов. ${\displaystyle –}$ Вы извините, если у нас нет такого обеда, какой на паркетах и в столицах, у нас просто, по русскому обычаю, щи, но от чистого сердца. Покорнейше прошу.

Тут они ещё несколько времени поспорили о том, кому первому войти, и наконец Чичиков вошёл боком в столовую.

В столовой уже стояли два мальчика, сыновья Манилова, которые были в тех летах, когда сажают уже детей за стол, но ещё на высоких стульях. При них стоял учитель, поклонившийся вежливо и с улыбкою. Хозяйка села за свою суповую чашку; гость был посажен между хозяином и хозяйкою, слуга завязал детям на шею салфетки.

${\displaystyle –}$ Какие миленькие дети, ${\displaystyle –}$ сказал Чичиков, посмотрев на них, ${\displaystyle –}$
а который год?

${\displaystyle –}$ Старшему осьмой, а меньшему вчера только минуло шесть, ${\displaystyle –}$ сказала Манилова.

${\displaystyle –}$ Фемистоклюс! ${\displaystyle –}$ сказал Манилов, обратившись к старшему, который старался освободить свой подбородок, завязанный лакеем в салфетку.

Чичиков поднял несколько бровь, услышав такое отчасти греческое имя, которому, неизвестно почему, Манилов дал окончание на «юс», но постарался тот же час привесть лицо в обыкновенное положение.

${\displaystyle –}$ Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

${\displaystyle –}$ А у нас какой лучший город? ${\displaystyle –}$ спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

${\displaystyle –}$ Петербург, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс.

${\displaystyle –}$ А ещё какой?

${\displaystyle –}$ Москва, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс.

${\displaystyle –}$ Умница, душенька! ${\displaystyle –}$ сказал на это Чичиков. ${\displaystyle –}$ Скажите, однако ж... ${\displaystyle –}$ продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым, ${\displaystyle –}$ в такие лета и уже такие сведения! Я должен вам сказать, что в этом ребёнке будут большие способности.

${\displaystyle –}$ О, вы ещё не знаете его, ${\displaystyle –}$ отвечал Манилов, ${\displaystyle –}$ у него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазёнки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс, ${\displaystyle –}$ продолжал он, снова обратясь к нему, ${\displaystyle –}$ хочешь быть посланником?

${\displaystyle –}$ Хочу, ${\displaystyle –}$ отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо
и налево.

В это время стоявший позади лакей утёр посланнику нос, и очень хорошо сделал, иначе бы канула в суп препорядочная посторонняя капля. Разговор начался за столом об удовольствии спокойной жизни, прерываемый замечаниями хозяйки о городском театре и об актёрах. Учитель очень внимательно глядел на разговаривающих и, как только замечал, что они были готовы усмехнуться, в ту же минуту открывал рот
и смеялся с усердием. Вероятно, он был человек признательный и хотел заплатить этим хозяину за хорошее обращение. Один раз, впрочем, лицо его приняло суровый вид, и он строго застучал по столу, устремив глаза на сидевших насупротив его детей. Это было у места, потому что Фемистоклюс укусил за ухо Алкида, и Алкид, зажмурив глаза и открыв рот, готов был зарыдать самым жалким образом, но почувствовав, что за это легко можно было лишиться блюда, привёл рот в прежнее положение
и начал со слезами грызть баранью кость, от которой у него обе щеки лоснились жиром. Хозяйка очень часто обращалась к Чичикову с словами: «Вы ничего не кушаете, вы очень мало взяли», ${\displaystyle –}$ на что Чичиков отвечал всякий раз: «Покорнейше благодарю, я сыт, приятный разговор лучше всякого блюда».

(Н.В. Гоголь, «Мёртвые души»)

С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить
о свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина
и прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. «Слава Богу, ${\displaystyle –}$ ворчал он про себя, ${\displaystyle –}$ кажется, дитя умыт, причёсан, накормлен. Куда как нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не стало!»

Бопре в Отечестве своём был парикмахером, потом в Пруссии ${\displaystyle –}$ солдатом, потом приехал в Россию… Мы тотчас поладили, и хотя по контракту обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он предпочёл наскоро выучиться от меня кое-как болтать
по-русски, ${\displaystyle –}$ и потом каждый из нас занимался уже своим делом. Мы жили душа в душу. Другого ментора я и не желал. Но вскоре судьба нас разлучила, и вот по какому случаю.

Прачка Палашка, толстая и рябая девка, и кривая коровница Акулька как-то согласились в одно время кинуться матушке в ноги, винясь
в преступной слабости и с плачем жалуясь на мусье, обольстившего их неопытность. Матушка шутить этим не любила и пожаловалась батюшке.
У него расправа была коротка. Он тотчас потребовал каналью француза. Доложили, что мусье давал мне свой урок. Батюшка пошёл в мою комнату.
В это время Бопре спал на кровати сном невинности. Я был занят делом. Надобно знать, что для меня выписана была из Москвы географическая карта.

Она висела на стене безо всякого употребления и давно соблазняла меня шириною и добротою бумаги. Я решился сделать из неё змей и, пользуясь сном Бопре, принялся за работу. Батюшка вошёл в то самое время, как я прилаживал мочальный хвост к Мысу Доброй Надежды. Увидя мои упражнения в географии, батюшка дёрнул меня за ухо, потом подбежал
к Бопре, разбудил его очень неосторожно и стал осыпать укоризнами. Бопре
в смятении хотел было привстать и не мог: несчастный француз был мёртво пьян. Семь бед ${\displaystyle –}$ один ответ. Батюшка за ворот приподнял его с кровати, вытолкал из дверей и в тот же день прогнал со двора, к неописанной радости Савельича. Тем и кончилось моё воспитание.

Я жил недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду с дворовыми мальчишками. Между тем минуло мне шестнадцать лет. Тут судьба моя переменилась.

Однажды осенью матушка варила в гостиной медовое варенье, а я, облизываясь, смотрел на кипучие пенки. Батюшка у окна читал Придворный календарь, ежегодно им получаемый. Эта книга имела всегда сильное на него влияние: никогда не перечитывал он её без особенного участия, и чтение это производило в нём всегда удивительное волнение желчи. Матушка, знавшая наизусть все его свычаи и обычаи, всегда старалась засунуть несчастную книгу как можно подалее, и таким образом Придворный календарь не попадался ему на глаза иногда по целым месяцам. Зато, когда он случайно его находил, то, бывало, по целым часам не выпускал уж из своих рук. Итак, батюшка читал Придворный календарь, изредка пожимая плечами и повторяя вполголоса: «Генерал-поручик!.. Он у меня в роте был сержантом!.. Обоих российских орденов кавалер!.. А давно ли мы...» Наконец батюшка швырнул календарь на диван и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго.

Вдруг он обратился к матушке: «Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?»

${\displaystyle –}$ Да вот пошёл семнадцатый годок, ${\displaystyle –}$ отвечала матушка. ${\displaystyle –}$ Петруша родился в тот самый год, как окривела тётушка Настасья Гарасимовна,
и когда ещё...

«Добро, ${\displaystyle –}$ прервал батюшка, ${\displaystyle –}$ пора его в службу. Полно ему бегать по девичьим да лазить на голубятни».

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)

Про батарею Тушина было забыто, и только в самом конце дела, продолжая слышать канонаду в центре, князь Багратион послал туда дежурного штаб-офицера и потом князя Андрея, чтобы велеть батарее отступать как можно скорее. Прикрытие, стоявшее подле пушек Тушина, ушло, по чьему-то приказанию, в середине дела; но батарея продолжала стрелять и не была взята французами только потому, что неприятель не мог предполагать дерзости стрельбы четырёх никем не защищённых пушек. Напротив, по энергичному действию этой батареи он предполагал, что здесь, в центре, сосредоточены главные силы русских, и два раза пытался атаковать этот пункт и оба раза был прогоняем картечными выстрелами одиноко стоявших на этом возвышении четырёх пушек.

Скоро после отъезда князя Багратиона Тушину удалось зажечь Шенграбен.

$–$ Вишь, засумятились! Горит! Вишь, дым-то! Ловко! Важно! Дым-то, дым-то! $–$ заговорила прислуга, оживляясь.

Все орудия без приказания били в направлении пожара. Как будто подгоняя, подкрикивали солдаты к каждому выстрелу: «Ловко! Вот так-так! Ишь, ты... Важно!» Пожар, разносимый ветром, быстро распространялся. Французские колонны, выступившие за деревню, ушли назад, но, как бы в наказание за эту неудачу, неприятель выставил правее деревни десять орудий и стал бить из них по Тушину.

Из-за детской радости, возбуждённой пожаром, и азарта удачной стрельбы по французам наши артиллеристы заметили эту батарею только тогда, когда два ядра и вслед за ними ещё четыре ударили между орудиями
и одно повалило двух лошадей, а другое оторвало ногу ящичному вожатому. Оживление, раз установившееся, однако, не ослабело, а только переменило настроение. Лошади были заменены другими из запасного лафета, раненые убраны, и четыре орудия повёрнуты против десятипушечной батареи. Офицер, товарищ Тушина, был убит в начале дела, и в продолжение часа
из сорока человек прислуги выбыли семнадцать, но артиллеристы всё так же были веселы и оживлены. Два раза они замечали, что внизу, близко от них, показывались французы, и тогда они били по ним картечью.

Маленький человек, с слабыми, неловкими движениями, требовал себе беспрестанно у денщика ещё трубочку за это, как он говорил, и, рассыпая
из неё огонь, выбегал вперёд и из-под маленькой ручки смотрел
на французов.

$–$ Круши, ребята! $–$ приговаривал он и сам подхватывал орудия
за колёса и вывинчивал винты.

В дыму, оглушаемый беспрерывными выстрелами, заставлявшими его каждый раз вздрагивать, Тушин, не выпуская своей носогрелки, бегал
от одного орудия к другому, то прицеливаясь, то считая заряды, то распоряжаясь переменой и перепряжкой убитых и раненых лошадей, и покрикивал своим слабым, тоненьким, нерешительным голоском. Лицо его всё более и более оживлялось. Только когда убивали или ранили людей, он морщился и, отворачиваясь от убитого, сердито кричал на людей, как всегда, мешкавших поднять раненого или тело. Солдаты, большею частью красивые молодцы (как и всегда в батарейной роте, на две головы выше своего офицера и вдвое шире его), все, как дети в затруднительном положении, смотрели на своего командира, и то выражение, которое было на его лице, неизменно отражалось на их лицах.

(Л.Н. Толстой, «Война и мир»)

Н а с т я (вскакивая). Молчите... несчастные! Ах... бродячие собаки! Разве... разве вы можете понимать... любовь? Настоящую любовь? А у меня – была она... настоящая! (Барону.) Ты! Ничтожный!.. Образованный ты человек... говоришь – лёжа кофей пил...

Л у к а. А вы – погоди-ите! Вы – не мешайте! Уважьте человеку... не
в слове – дело, а – почему слово говорится? – вот в чём дело! Рассказывай, девушка, ничего!

Б у б н о в. Раскрашивай, ворона, перья... валяй!

Б а р о н. Ну – дальше!

Н а т а ш а. Не слушай их... что они? Они – из зависти это... про себя им сказать нечего...

Н а с т я (снова садится). Не хочу больше! Не буду говорить... Коли они не верят... коли смеются... (Вдруг, прерывая речь, молчит несколько секунд и, вновь закрыв глаза, продолжает горячо и громко, помахивая рукой в такт речи и точно вслушиваясь в отдалённую музыку.) И вот – отвечаю я ему: «Радость жизни моей! Месяц ты мой ясный! И мне без тебя тоже вовсе невозможно жить на свете... потому как люблю я тебя безумно и буду любить, пока сердце бьётся во груди моей! Но, говорю, не лишай себя молодой твоей жизни... как нужна она дорогим твоим родителям, для которых ты – вся их радость... Брось меня! Пусть лучше я пропаду... от тоски по тебе, жизнь моя... я – одна... я – таковская! Пускай уж я... погибаю, – всё равно! Я – никуда не гожусь... и нет мне ничего... нет ничего...» (Закрывает лицо руками и беззвучно плачет.)

Н а т а ш а (отвёртываясь в сторону, негромко). Не плачь... не надо!

Лука, улыбаясь, гладит голову Насти.

Б у б н о в (хохочет). Ах... чёртова кукла! а?

Б а р о н (тоже смеётся). Дедка! Ты думаешь – это правда? Это всё из книжки «Роковая любовь»... Всё это – ерунда! Брось её!..

Н а т а ш а. А тебе что? Ты! Молчи уж... коли Бог убил...

Н а с т я (яростно). Пропащая душа! Пустой человек! Где у тебя – душа?

Л у к а (берёт Настю за руку). Уйдём, милая! ничего... не сердись! Я – знаю... Я – верю! Твоя правда, а не ихняя... Коли ты веришь, была у тебя настоящая любовь... значит – была она! Была! А на него – не сердись, на сожителя-то... Он... может, и впрямь из зависти смеётся... у него, может, вовсе не было настоящего-то... ничего не было! Пойдём-ка!..

Н а с т я (крепко прижимая руки ко груди). Дедушка! Ей-богу... было это! Всё было!.. Студент он... француз был... Гастошей звали... с чёрной бородкой... в лаковых сапогах ходил... разрази меня гром на этом месте!
И так он меня любил... так любил!

Л у к а. Я – знаю! Ничего! Я верю! В лаковых сапогах, говоришь?
А-яй-ай! Ну – и ты его тоже – любила?

Уходят за угол.

(М. Горький, «На дне»)

А лес всё пел свою мрачную песню, и гром гремел, и лил дождь...

– Что сделаю я для людей?! – сильнее грома крикнул Данко.

И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой.

Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумлённые, стали, как камни.

– Идём! – крикнул Данко и бросился вперёд на своё место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям.

Они бросились за ним, очарованные. Тогда лес снова зашумел, удивлённо качая вершинами, но его шум был заглушен топотом бегущих людей. Все бежали быстро и смело, увлекаемые чудесным зрелищем горящего сердца. И теперь гибли, но гибли без жалоб и слёз. А Данко всё был впереди, и сердце его всё пылало, пылало!

И вот вдруг лес расступился перед ним, расступился и остался сзади, плотный и немой, а Данко и все те люди сразу окунулись в море солнечного света и чистого воздуха, промытого дождём. Гроза была – там, сзади них, над лесом, а тут сияло солнце, вздыхала степь, блестела трава в брильянтах дождя и золотом сверкала река... Был вечер, и от лучей заката река казалась красной, как та кровь, что била горячей струёй из разорванной груди Данко.

Кинул взор вперёд себя на ширь степи гордый смельчак Данко, – кинул он радостный взор на свободную землю и засмеялся гордо. А потом упал и – умер.

Люди же, радостные и полные надежд, не заметили смерти его и не видали, что ещё пылает рядом с трупом Данко его смелое сердце. Только один осторожный человек заметил это и, боясь чего-то, наступил на гордое сердце ногой... И вот оно, рассыпавшись в искры, угасло...»

– Вот откуда они, голубые искры степи, что являются перед грозой!

Теперь, когда старуха кончила свою красивую сказку, в степи стало страшно тихо, точно и она была поражена силой смельчака Данко, который сжёг для людей своё сердце и умер, не прося у них ничего в награду себе.

(М. Горький, «Старуха Изергиль»)

Пугачёв осведомился о состоянии крепости, о слухах про неприятельские войска и тому подобном и вдруг спросил его неожиданно:

${\displaystyle –}$ Скажи, братец, какую девушку держишь ты у себя под караулом? Покажи-ка мне её.

Швабрин побледнел как мёртвый.

${\displaystyle –}$ Государь, ${\displaystyle –}$ сказал он дрожащим голосом... ${\displaystyle –}$ Государь, она не под караулом... она больна... она в светлице лежит.

${\displaystyle –}$ Веди ж меня к ней, ${\displaystyle –}$ сказал самозванец, вставая с места. Отговориться было невозможно. Швабрин повёл Пугачёва в светлицу Марьи Ивановны.
Я за ними последовал.

Швабрин остановился на лестнице.

${\displaystyle –}$ Государь! ${\displaystyle –}$ сказал он. ${\displaystyle –}$ Вы властны требовать от меня, что вам угодно; но не прикажите постороннему входить в спальню к жене моей.

Я затрепетал.

${\displaystyle –}$ Так ты женат! ${\displaystyle –}$ сказал я Швабрину, готовяся его растерзать.

${\displaystyle –}$ Тише! ${\displaystyle –}$ прервал меня Пугачёв. ${\displaystyle –}$ Это моё дело. А ты, ${\displaystyle –}$ продолжал он, обращаясь к Швабрину, ${\displaystyle –}$ не умничай и не ломайся: жена ли она тебе или не жена, а я веду к ней кого хочу. Ваше благородие, ступай за мною.

У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом:

${\displaystyle –}$ Государь, предупреждаю вас, что она в белой горячке и третий день как бредит без умолку.

${\displaystyle –}$ Отворяй! ${\displaystyle –}$ сказал Пугачёв.

Швабрин стал искать у себя в карманах и сказал, что не взял с собою ключа. Пугачёв толкнул дверь ногою; замок отскочил, дверь отворилась,
и мы вошли.

Я взглянул и обмер. На полу, в крестьянском оборванном платье сидела Марья Ивановна, бледная, худая, с растрёпанными волосами. Перед нею стоял кувшин воды, накрытый ломтём хлеба. Увидя меня, она вздрогнула
и закричала. Что тогда со мною стало ${\displaystyle –}$ не помню.

Пугачёв посмотрел на Швабрина и сказал с горькой усмешкою:

${\displaystyle –}$ Хорош у тебя лазарет! ${\displaystyle –}$ Потом, подошед к Марье Ивановне: ${\displaystyle –}$ Скажи мне, голубушка, за что твой муж тебя наказывает? В чём ты перед ним провинилась?

${\displaystyle –}$ Мой муж! ${\displaystyle –}$ повторила она. ${\displaystyle –}$ Он мне не муж. Я никогда не буду его женою! Я лучше решилась умереть и умру, если меня не избавят.

Пугачёв взглянул грозно на Швабрина.

${\displaystyle –}$ И ты смел меня обманывать! ${\displaystyle –}$ сказал он ему. ${\displaystyle –}$ Знаешь ли, бездельник, чего ты достоин?

Швабрин упал на колени... В эту минуту презрение заглушило во мне
все чувства ненависти и гнева. С омерзением глядел я на дворянина, валяющегося в ногах беглого казака. Пугачёв смягчился.

${\displaystyle –}$ Милую тебя на сей раз, ${\displaystyle –}$ сказал он Швабрину, ${\displaystyle –}$ но знай, что при первой вине тебе припомнится и эта.

Потом обратился он к Марье Ивановне и сказал ей ласково:

${\displaystyle –}$ Выходи, красная девица; дарую тебе волю. Я государь.

Марья Ивановна быстро взглянула на него и догадалась, что перед нею убийца её родителей. Она закрыла лицо обеими руками и упала без чувств.
Я кинулся к ней, но в эту минуту очень смело в комнату втёрлась моя старинная знакомая Палаша и стала ухаживать за своею барышнею. Пугачёв вышел из светлицы, и мы трое сошли в гостиную.

(А.С. Пушкин, «Капитанская дочка»)